Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 66 – Екатерина Мордвинцева

* * *

Это был не поцелуй. Это было нападение.

Голодное, злое, отчаянное. Он вцепился в мои волосы, запрокинул голову, впился в губы — больно, жадно, как человек, который умирает от жажды и наконец нашёл воду.

Я чувствовала вкус крови — его или своей, не знаю. Чувствовала его руки — на талии, на спине, на затылке. Чувствовала его тело — твёрдое, горячее, дрожащее от напряжения, от долгого молчания, от девяти дней притворства, что мы можем быть просто хозяином и гостьей.

Он целовал меня так, будто хотел выпить мою душу. Будто хотел стереть все прошлые поцелуи, все прикосновения Дениса, всю боль, которая осталась на моих губах. Будто хотел заново создать меня — из своих желаний, из своей тоски, из своего одиночества.

Я не сопротивлялась. Не отталкивала. Я отвечала — неумело, испуганно, но отвечала. Потому что за десять дней в его доме я поняла: этот человек, который ломает пальцы и убивает врагов, никогда не сделает мне больно. По крайней мере — намеренно.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша. Его лоб прижимался к моему, глаза были закрыты. Его дыхание смешивалось с моим — горячее, прерывистое, солёное от крови.

— Ты моя, — прошептал он. — Скажи это.

— Я…

— Скажи, Ирина. Мне нужно это услышать.

— Я ваша, — сказала я. — Но не потому, что вы меня купили. Не потому, что Денис продал. А потому, что я сама так решила. Здесь и сейчас. Сама.

Он открыл глаза. В них не было ярости — только удивление и что-то ещё, чему я боялась дать имя. Что-то хрупкое, что он прятал годами. Что-то, что могло сломаться от одного неосторожного слова.

— Ты сама решила?

— Да.

— Когда?

— Когда вы вернули мне блокнот. Когда сказали, что не продадите меня. Когда сидели у моей кровати и гладили по голове. Когда сломали палец Борису — и я поняла, что вы делаете это не потому, что жестокий. А потому, что по-другому не умеете.

— Это не любовь, — сказал он. — Это благодарность. Или жалость. Или синдром Стокгольма. Ты не знаешь, чего хочешь.

— А это? — я коснулась пальцами своих разбитых губ. Они саднили, были припухшими. Я чувствовала его вкус — горький, терпкий, пьянящий. — Это тоже благодарность?

Он усмехнулся — той же грустной усмешкой, которую я уже начала любить. Которая делала его человечным. Которая стирала с его лица маску Ветряка.

— Не знаю, — сказал он. — Я ничего не знаю. Я умею только бить и брать. А любить… я не умею. Меня не научили.

— Научитесь, — сказала я. — Я помогу. Если вы позволите.

Он снова поцеловал меня — но уже не зло, а почти нежно. Почти. Как человек, который боится сломать то, что держит в руках. Как человек, который впервые держит в руках что-то хрупкое и не знает, какую силу приложить, чтобы не раздавить.

— Не бросай меня, — прошептал он в мои губы. — Пожалуйста.

— Не брошу.

— Врёшь?

— Попробуй почувствовать.

Он замер. Прижал ладонь к моей груди — туда, где билось сердце. Его рука была тяжёлой, горячей. Я чувствовала её сквозь ткань платья.

— Стучит, — сказал он. — Сильно. Как у кролика.

— Это от страха.

— Или от любви.

— Вы же сказали, что не умеете любить.

— Я не умею, — сказал он. — Но, может быть, умеешь ты. За двоих.

Он опустил руку, отступил на шаг. Я осталась стоять у стены, дрожащая, с разбитыми губами и бешено колотящимся сердцем. Мои колени подкашивались. В ушах шумело.