Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 68 – Екатерина Мордвинцева

— Хорошо, — сказал он. — Ешь. Потом поговорим.

Мы ели молча. Омлет, кофе, тосты. Обычный завтрак в доме, который перестал быть чужим.

Но это была не та тишина, что между врагами. Это была тишина между людьми, которые только что поняли, что они не враги.

И, может быть, не просто не враги.

После завтрака он взял меня за руку. Просто взял — и не отпускал. Мы сидели за столом, держась за руки, и смотрели в окно на сад, где росла душица.

— Что теперь будет? — спросила я.

— Не знаю, — сказал он. — Но теперь мы вместе. Вместе будем решать.

— Вместе?

— Да. Ты и я. Если ты, конечно, не передумала.

Я посмотрела на его руку — большую, сильную, с длинными пальцами, которые вчера ломали чужую кость, а сегодня держали мою ладонь так нежно, будто я была из стекла.

— Не передумала, — сказала я. — И не передумаю.

Он поднёс мою руку к губам, поцеловал — легко, почти невесомо.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что не сбежала. За то, что не испугалась. За то, что дала мне шанс.

— Не благодарите, — сказала я. — Я делаю это не для вас. Я делаю это для себя. Я устала быть жертвой. Я хочу быть той, кто выбирает.

— И что ты выбираешь?

— Вас, — сказала я. — Я выбираю вас, Андрей Ветров. Со всеми вашими пальцами, ангарами и кошмарами. Со всем, что вы есть.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца.

— Ты с ума сошла, — сказал он. — Я — монстр.

— Монстры не сидят на кухне с женщиной, которую могли бы убить, и держат её за руку.

— Монстры не умеют любить.

— А вы уже любите? — спросила я.

Он замолчал. Его пальцы сжали мою руку — сильнее, чем нужно.

— Не знаю, — сказал он. — Но, кажется, начинаю.

После поцелуя мир перевернулся.

Я думала, что после того, как он прижал меня к стене, после того, как его губы врезались в мои, после того, как он сказал «ты моя» — что-то изменится. Что он станет мягче. Что мы станем ближе.

Я ошибалась.

Он стал другим — да. Но не мягче. Опаснее.

Потому что теперь он знал, что я — его. Не по приказу, не по сделке — по собственному желанию. И он боялся это потерять.

* * *

Первая ночь после поцелуя была как бред.

Он пришёл ко мне не через час, как обещал, а через два. Я уже лежала в постели, не спала, смотрела в потолок и ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась. Не его — себя. Потому что знала: если он войдёт, я не скажу «нет». Даже если должна была бы.

Он вошёл без стука. Остановился на пороге, смотрел на меня. В полумраке его глаза казались чёрными — бездонными, как колодцы.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Жду.

— Чего?

— Тебя.

Он подошёл к кровати, сел на край. Не притронулся. Просто сидел и смотрел.

— Ты уверена? — спросил он. — Я не хочу, чтобы ты делала это из страха. Или из благодарности.

— Я делаю это потому, что хочу, — сказала я. — Впервые за три года я делаю то, что хочу.

Он наклонился, поцеловал меня — медленно, почти нежно, не как тогда, у стены. Его губы скользнули по моим, пробуя, спрашивая, разрешая себе верить.

— Я не умею быть нежным, — прошептал он. — Я не умею любить.

— Научишься, — ответила я. — Я помогу.

* * *

Ту ночь я запомнила навсегда.

Не потому, что он был искусным любовником — нет, он был грубоват, нетерпелив, почти жесток. Но в каждом его движении была такая отчаянная жажда, такое «ты нужна мне, как воздух», что я забывала о боли, о неловкости, о страхе.