Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 69 – Екатерина Мордвинцева

Он срывал с меня одежду, как бинты с раны. Целовал ключицы, плечи, живот — горячо, влажно, с каким-то благоговением, как будто я была не женщиной, а иконой. Я чувствовала его пальцы на своей коже — шершавые, сильные, дрожащие.

— Ты моя, — шептал он. — Скажи это.

— Твоя.

— Ещё.

— Твоя, Андрей. Только твоя.

Он стонет — глухо, сдержанно, как зверь, который не хочет, чтобы его услышали. Опускает меня на постель, накрывает своим телом — тяжёлым, горячим, дрожащим.

И берёт. Не спрашивая. Не раздумывая.

Но я хочу. Я всегда хочу.

Потому что в эти минуты он не Ветряк. Не хозяин. Не деспот. Он просто мужчина, который боится потерять женщину, которую не заслуживает.

А после — лежит рядом, смотрит в потолок, молчит. И я молчу. Потому что если заговорю — он уйдёт. Или скажет что-то, что разрушит хрупкую иллюзию.

* * *

Утром его нет. Всегда нет.

Он уходит до рассвета, оставляя на подушке запах бергамота и табака. Я лежу одна, прижимаю его рубашку к лицу, и не понимаю: это любовь или зависимость?

Я сижу на кровати, обхватив колени, и смотрю на пятно на простыне — там, где он лежал. Оно уже холодное. Как и он сам днём.

— Почему ты уходишь? — спросила я однажды утром, когда он натягивал брюки.

Он замер. Не обернулся.

— Потому что если я останусь, я не смогу уйти вечером. А мне нужно уходить. У меня работа, дела, люди, которые от меня зависят.

— Ты мог бы оставаться хотя бы до завтрака.

— Не могу, — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах усталость. — Если я останусь, я привыкну. А привыкать к хорошему опасно. Хорошее отнимают.

— Кто отнимает?

— Жизнь, — сказал он. — Она всегда отнимает. Маму отняла. Друзей отняла. Иллюзии отняла. Тебя… тебя я не отдам. Поэтому не привыкаю. На всякий случай.

Он вышел. Я осталась с его словами, которые кололи, как осколки.

Он боялся привыкнуть ко мне. Боялся, что я исчезну. И готовился к этому каждый день.

* * *

Дни стали холодными.

Он уезжал рано, возвращался поздно. За ужином мы говорили о погоде, о еде, о книгах. Ни о нас. Ни о том, что происходит между нами ночью.

Я сидела напротив него за огромным столом, и между нами было расстояние в три метра. Три метра, которые ночью превращались в ноль, а днём — в пропасть.

— Ты сегодня грустная, — сказал он однажды.

— Я не грустная. Я устала.

— От чего?

— От этого, — я обвела рукой столовую, дом, сад за окном. — От клетки.

— Это не клетка, — сказал он. — Это защита.

— А разница есть?

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Обида?

— Ты хочешь уйти?

— Я хочу свободы, — сказала я. — Ты говорил, что я могу уйти в любую минуту. Это правда?

— Правда, — сказал он. — Но ты не уйдёшь.

— Почему?

— Потому что тебе здесь нравится. Потому что ты боишься внешнего мира. Потому что я даю тебе то, чего не давал никто.

— Что?

— Безопасность. И страсть. И… — он запнулся, — и то, что ты называешь любовью. Хотя я не уверен, что это она.

— А что это?

— Зависимость, — сказал он. — Такая же, как у твоего мужа к бутылке. Только моя зависимость — ты.

Он встал и вышел, не дав мне ответить.

Я осталась с его словами, которые жгли, как кислота.

Зависимость. Он назвал это зависимостью. Не любовью. Не привязанностью. Болезнью.

Может быть, он был прав.

* * *

Я чувствовала, что из одной клетки попала в другую, более красивую.