Книга Лишняя в его семье, страница 67 – Диана Рымарь

— Тонечка, брось это гиблое дело, — машет Алмаз в сторону горы посуды, в его голосе слышится легкая усталость. — Я сейчас вызову клининг.

Но вместо того, чтобы как-то отреагировать на это его предложение, я нервно сглатываю и спрашиваю то, что жжет изнутри:

— Алмаз, она ведь решила, что это твой ребенок!

— Естественно, она так решила, — отвечает он спокойно, опираясь плечом о дверной косяк. — Я ведь так ей и сказал.

Его тон такой обыденный, словно мы обсуждаем погоду, а не ложь, которая может разрушить мой хрупкий мир с будущей свекровью.

— Но зачем? — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Ложь рано или поздно раскроется, и тогда твоя мама…

— Ничего не раскроется, — перебивает он с такой уверенностью, которая одновременно успокаивает и пугает. — Мама получит долгожданного внука, а я — ребенка… И тебя. Все в выигрыше. Ей не нужно знать, поверь мне. Иначе покоя не будет.

В его голосе проскальзывает что-то такое, от чего хочется не спрашивать больше ни о чем. Но я не могу остановиться:

— Но что если…

— Никаких «если», Тонь. — Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как воздух в кухне становится плотнее. — Ты главного не понимаешь, что ли?

— Какого «главного»? — шепчу я, а сердце сжимается в тревоге.

— Моя мать очень болтлива, — говорит он медленно, словно объясняет ребенку таблицу умножения. — И если, не дай бог, она узнает, кто отец нашего малыша, то растрезвонит всем, потому что ничего не может удержать в себе. А потом пойдут разговоры, что Алмаз — лошок, который берет в жены беременную женщину, потому что сам не может сделать ребенка. Слабак, не мужик…

В последних словах слышится скрытая боль.

У них так принято, что ли? Не жалеть, а, наоборот, гнобить? У него, конечно, мама с прибабахом, но очевидно, что она любит Алмаза и вряд ли стала бы себя так вести. Впрочем, я ее не знаю, поэтому тут сложно сказать. Но будь я на месте его матери, уж конечно хотела бы знать правду. Какой бы она ни была горькой, приняла бы.

— Неужели ты думаешь, что твои родственники стали бы… — начинаю я, но он качает головой.

— Ты хоть понимаешь, какой это позор для армянского мужчины — стрелять холостыми? — Он мерит меня горящим взглядом.

Слово-то какое подобрал — «позор».

Почему позором не считают, допустим, инфаркт или инсульт, или вот еще — больные почки. Бесплодие ведь тоже болезнь.

Кажется, я только сейчас понимаю, насколько Алмаз стыдится своих проблем с бесплодием, считает себя ущербным. Мне хочется подойти и обнять его.

— Но ведь ты в этом не виноват, — говорю я мягко, делая шаг к нему. — Мы все рождаемся с какими-то изъянами. Или приобретаем их потом. Твой такой… Но ведь не по твоему желанию! Как это можно ставить тебе в вину?

Он смотрит на меня так, словно я сказала что-то несуразное.

— Тонь, ты такая наивная… — Он устало вздыхает. — Люди обожают осуждать, высмеивать, обмусоливать чужие беды. Я лишь не хочу, чтобы обмусоливали мою, это сильно ударит по моему имиджу, и пострадают все. Поэтому я требую, чтобы ты держала язык за зубами.

Слово «требую» звучит очень грозно.

— Пусть этот секрет будет только нашим с тобой, и ничьим больше, — продолжает он твердым голосом. — Ни одна живая душа не знает о моих проблемах с бесплодием, только ты. Пусть так оно и остается. Ты хорошо меня поняла?