Книга Насильно отданная. Запретная любовь Шаха, страница 85 – Злата Зорич

— Лидер?

Тот засмеялся так, что у меня по коже побежали мурашки.

— И что ты предлагаешь? — спросил первый, уже более напряжённо.

— Я ничего не предлагаю, — произнёс второй, но его тон… тон говорил о другом. — Я просто говорю: если он продолжит рубить головы всем подряд… рано или поздно кто-то решит, что его голова должна тоже полететь.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются колени, и схватилась за холодную стену гаража, чтобы ничем не выдать себя.

— Ты думаешь, у кого-то хватит смелости тронуть его?

— Хватит. Поверь мне…

Они на секунду замолчали. И в этой тишине я слышала только собственное сердцебиение — учащённое, горячее, болезненное.

Потом второй добавил:

— Если честно, я удивлён, что он вообще ещё жив. Но, видимо, недолго осталось.

Я закрыла глаза. Меня будто ударило током.

— Да, он слишком многое меняет. Половину старых связей уже отрезал. Ещё немного — и все эти люди начнут работать не на нас, а против. А кто будет отвечать? Мы же и будем!

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросил первый.

— А что ещё остаётся? Если он разрушит систему — нас раздавит вместе с ней. Иногда менять лидера полезно. Для всех.

Я почувствовала, как леденеют пальцы. Как по спине пробегает дрожь, которая не имеет никакого отношения ни к холоду.

Да, я знала, что вся банда настроена против нового лидера. Но одно дело знать, и совсем другое — слышать, как они строят конкретные планы.

Я вслушивалась дальше, уже почти не дыша.

— Он слаб перед ней, — тихо добавил один. — Перед девчонкой. Беременна она… это не секрет. А значит, у него есть слабое место.

— Да. А любой, у кого есть слабость, рано или поздно падёт.

И в этот момент я развернулась и поспешила прочь — сначала быстро, потом почти бегом.

Я не понимала, что со мной происходит. Злость? Страх? Паника? Да, всё это было. Но было что-то ещё более страшное — то, о чём я не имела права думать.

Я ненавидела Шаха, да. Эта мысль была ясной, чистой, прямой, как лезвие, и не нуждалась в оправданиях. Мне было за что его ненавидеть.

Но…

Но мысль о том, что его могут убить, вызвала у меня такую волну тошноты, что я едва удержалась, чтобы не согнуться пополам.

Я остановилась у дверей дома, прижала ладонь к животу, и сказала себе: Ты просто боишься за ребёнка. Ты не хочешь, чтобы он остался без отца. Ты просто не хочешь повторения собственной истории.

Но сердце — сердце билось так, будто знало что-то другое.

И тогда я разозлилась на себя. Злость — единственное, что меня спасало. Единственное, что удерживало от признания в том, чего я всё ещё не могла признать.

Нет, я не была готова признать, что ненависть — это не единственное чувство, которое я к нему испытывала. Но и молча смотреть за тем, как ему готовят погибель, я, увы, не могла.

Я сидела за огромным столом — пустым, как весь этот дом. Еда передо мной давно остыла. Я не собиралась есть, даже не пыталась — кусок не лез мне в горло. Я просто ждала. Ждала, когда он появится.

Однако, когда наконец раздался звук открывающейся двери, я вздрогнула — было уже далеко за полночь, и я успела даже немного задремать. В комнату осторожно, почти крадучись, вошел Артур. На мгновение я увидела на его лице ту усталость, которую он обычно скрывал не только от меня, но и от всех: тени под глазами, жёсткая линия рта, напряженные плечи, согнувшиеся будто под тяжестью невидимых грузов. Он остановился на пороге столовой и нахмурился — не сердито, а скорее удивлённо, почти растерянно.