Книга Кто не спрятался, я не виновата, страница 51 – Варвара Шестакова

Я не приду сегодня. Я не приду больше никогда. Наверное, пора наконец завершить эти бессмысленные блуждания, пора дочитать Достоевского. Потом снова взяться за Набокова.

«Извини, Макс, сегодня не получится, завтра тоже. Полный завал».

Взяться за Набокова… Как странно, ведь он мне тоже всегда нравился. Я дочитывала «Камеру обскура» еще будучи студенткой, прямо в метро, десятки тел нависали надо мной, мяли страницы, где-то сбоку стояла пожилая мадам, с другой стороны афроамериканка, судя по формам, где-то на шестом месяце беременности. Но мне было не встать, не оторваться от места, от места в вагоне, чтобы не потерять место в книге. Интерес превысил угрызения совести. Под стук колес поезда раздался итоговый выстрел Магды. Мучилась ли она от угрызений хоть раз? Меня поразила абсолютная кинематографичность романа, каждая глава была прописана так, словно это сцена, будто Набоков заведомо писал роман-сценарий.

«Выглядишь совсем как Магда», – я вспомнила слова Мартина, брошенные как бы невзначай. Магде было 16. Мне 23. В расчетливости и искушенной жестокости мне было до нее как до Луны.

Тело противилось, но я все-таки заставила себя встать, и утешало лишь то, что в тот день мне не нужно было никуда выходить. Я расправила шторы, город снаружи жил как ни в чем не бывало. В булочной как всегда собралась толпа за свежими багетами. Столики в кафе были застланы утренними газетами. Я открыла окно пошире, закутавшись в занавеску, солнце пылало небывалым для конца октября жаром, или же это меня слегка лихорадило. В любом случае, в этой квартире у меня никогда не было градусника, только термометр за окном, но он сломался еще прошлым летом, застыв на отметке в плюс 35.

В кафе напротив за стеклом сидел мужчина, погрузившись в чтение каких-то бумаг, которые заполнили весь стол. Я вгляделась в необычный предмет, что стоял рядом с его чашкой. Возможно, это была небольшая перечница или солонка причудливой гитарообразной формы, этакая перевернутая бесконечность. Он поднял ее и направил песочный поток прямо себе в чашку. Значит всего лишь сахар. Он струился мелкими песчинками, мужчина терпеливо ждал, отсчитывая около двух ложек белого песка, затем тщательно размешал густой напиток. В какой-то момент он, будто почувствовав, что за ним следят, оторвался от бумаг и чашки и поднял глаза. Я тотчас отскочила от окна, сердце бешено стучало внутри не то от испуга, не то от злости на саму себя. О да, журналисту нужна фантазия, но когда она начинает выходить за пределы профессиональной жизни и включаться в личную, ты становишься похожа на параноика и замечаешь повсюду совпадения, знаки и символы.

Какая глупая нелепость, нелепая глупость свалилась вчера на мою голову. Наверное, надо было доползти до кухни, заварить очень крепкий чай, чтобы вытравить из себя этот неопознанный вирус, эту заразу неизвестного происхождения.

Накинув футболку, я села проверять почту в надежде, что из редакции не пришло новых заданий – мне еще было чем заняться. Две мини-рецензии, кинообзор на следующую неделю. Нужно было еще сочинить письмо редактору о несостоявшемся интервью с Доланом, звонить не хотелось, он очень не любил отказы.

Я было погрузилась в киноновинки недели, набирала названия фильмов в поисковике, но вдруг пальцы перестали слушаться меня и застучали в поисковой строке «МАРТИН ДОЛАН. ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ». Гугл тотчас выдал десятки ссылок и столько же изображений. Я ткнула в первую попавшуюся картинку. Он стоял с бокалом в руке на каком-то светском мероприятии. Под руку его держала женщина в светлом коктейльном платье. Вторая ее рука поправляла блестящие каштановые волосы, струящиеся по плечам. Красивая, очень ухоженная, чуть за тридцать. Наверное, это была жена. Мне сразу стало как-то неприятно, как-то холодно. Нужно было наконец встать, одеться. Поставить чайник на плиту, но вместо этого палец продолжал щелкать по картинкам. Вот еще одна – Мартин на отдыхе где-то в тепле, рядом эта же женщина, но уже в купальнике. Без одежды она казалась еще лучше. Я быстро прищелкнула. Затем следовали фотографии со съемочных площадок, с премьер, с показов, с кинофестивалей. Там были миллионы снимков, и он всегда с разными женщинами. Жена-брюнетка, какая-то рыжая, блондинки. Его повсюду окружали женщины. Всех цветов и мастей. И он отлично вписывался в их антураж, словно единственный покупатель в огромной оранжерее. Снимки – как ворох разноцветных листьев – проносились перед глазами, палец зажал клавишу перемотки.