Книга Ловелас. Том 4, страница 70 – Илья Взоров

Рокко представил его коротко:

— Мистер Зильберман. Семейный ювелир. Мейер тридцать восемь лет работает с моей семьёй, его слову мы доверяем как Священному писанию.

— Меир Лейбович Зильберман, — поправил тот тихо, ни к кому не обращаясь, и протянул мне сухую тёплую ладонь с длинными пальцами музыканта или хирурга. — Очень рад познакомиться, мистер Миллер. Мне жаль, что обстоятельства встречи деловые. Я предпочёл бы за бокалом вина — много о вас слышал и читал.

— Я тоже, — ответил я. — Может быть, после.

— Может быть, после.

Я сел. Рокко сел напротив, у дальнего края моего стола. Гвидо встал у двери — снаружи, лицом к коридору. Мейер Зильберман не сел вообще — он подвинул свой кейс ближе к настольной лампе, открыл оба замка, поднял крышку, и принялся разворачивать перед собой инструменты.

Это, я тебе скажу, было нечто.

Из кейса один за другим, в порядке, который он, видимо, помнил наизусть, появлялись на моём столе: швейцарские весы-балансир «Mettler» с тонкой стрелкой, размером со старинные часы; деревянная подставка с шестью лупами разных увеличений, от десятикратного до сорокового; маленький белый кафельный «диамантовый» поднос для осмотра камней при дневном свете; чёрный полиэстеровый «диамантовый» поднос для осмотра при искусственном; набор стеклянных эталонных бриллиантов «D-Z» для сравнения цвета; какие-то маленькие колбочки с пипетками — видимо кислоты, врефрактометр в кожаном чехле; полярископ; маленький переносной спектроскоп в латунной оправе; и — последним — какой-то незнакомый мне прибор размером с зажигалку, с двумя металлическими щупами на пружинах. Видимо, ранний термозонд для проверки теплопроводности камней.

По сути передо мной лежала передвижная ювелирная лаборатория. Я молча достал из ящика стола замшевый мешочек и вытряхнул на белый поднос Зильбермана содержимое. Колье с изумрудами и бриллиантами, второе колье, попроще, тоже с изумрудами, но помельче. И третье, в форме плетёной змейки, и в её пасти — единственный, зато огромный камень. Два кольца — широкие, золотые, с центральными бриллиантами размером с горошину. Мужской перстень — массивный, тёмного золота, с большим овальным камнем, чёрным, как дёготь.

Серьги — пара, под одно из колье. Браслет с гравировкой и мелкими сапфирами по ободу. Брошь в форме вензеля — буквы, переплетённые так искусно, что я даже не сразу разобрал, какие именно. Кажется, «М» и «А».

Не было одного предмета — жемчужных бус. Их я подарил Китти.

Зильберман медленно надел на указательный палец правой руки серую замшевую перчатку. Левой — взял лупу десятикратную. И приступил.

Сорок минут.

Сорок минут полной, абсолютной тишины, нарушаемой только ровным скрипом стула, когда Зильберман менял положение, и редкими сухими щелчками его инструментов. Каждый камень он рассматривал последовательно через четыре лупы разных увеличений, поворачивая то так, то эдак, под разными углами света. Каждый предмет он взвешивал на «Меттлере», записывая результат серебряным карандашиком в маленький блокнот. Каждому камню снимал показания на рефрактометре, на полярископе, на спектроскопе. К двум самым крупным — рубину в перстне и изумруду в колье — приложил термозонд, проверяя теплопроводность. Перо его карандаша заполняло страницу за страницей мелкими аккуратными столбцами цифр и буквенных индексов.