Книга Цена дыхания, страница 110 – Людмила Вовченко

Из тех, кто боится.

— Имя? — спросила Амелия.

— Сара…

Голос сломался.

— Я… не могу…

— Тогда не делай этого, — резко сказала Амелия.

Сара замерла.

— Но…

— Ты не хочешь отдавать, — сказала она.

Сара расплакалась.

Беззвучно.

— Я не знаю, как жить…

Амелия шагнула к ней.

Осторожно.

— Вот с этим и будем разбираться.

Пауза.

Беатрис смотрела.

Очень внимательно.

Слишком.

И в этот момент Амелия снова это увидела.

Взгляд.

Не просто сочувствие.

Не просто интерес.

Что-то личное.

Глубже.

Но времени думать не было.

Она взяла ребёнка.

Лёгкий.

Тёплый.

Живой.

— Сначала — тепло, — сказала она. — Потом — разговор.

Рейвенор тихо сказал:

— И потом — решение.

Амелия посмотрела на него.

— Да.

Пауза.

— Но не за неё.

И в этот момент стало ясно.

Окончательно.

Это больше не просто дом.

Это место, где решают.

Не за людей.

С людьми.

Она подняла взгляд.

На Рейвенора.

На Беатрис.

На девушку.

На ребёнка.

— Всё, — сказала она тихо. — Теперь по-настоящему начали.

И за окном дождь перестал быть шумом.

Он стал фоном.

Для чего-то гораздо большего.

Тихая сторона огня

После громких дней тишина казалась подозрительной.

Амелия стояла у окна кабинета, держа в руках чашку с уже остывшим чаем, и смотрела на двор. Ночь была яснее прежних: дождь наконец ушёл, оставив после себя мокрые камни, тёмные лужи у стены и запах вымытого угля, влажной земли, старого дерева. В глубине двора на верёвке забыли две детские пелёнки; они висели белыми пятнами в полумраке, и Амелия мысленно отметила: утром Марта устроит кому-нибудь казнь без суда, следствия и права на адвоката.

Из кухни доносился приглушённый стук посуды. Не громкий, не тревожный — просто Марта, как всегда, проверяла, что мир не развалится без её надзора. Где-то наверху пискнул младенец, потом стих: Мэри уже научилась брать детей на руки раньше, чем плач становился паникой. В дальней комнате Софи, наверное, сидела у Лили, боясь поверить, что дочь действительно рядом. В другой — Сара, та самая девочка с ребёнком, которую Амелия втащила в разговор вместо сделки, спала после долгих слёз и горячего супа.

Живые.

Все живые.

На сегодня этого было достаточно.

Амелия закрыла глаза и тут же поморщилась.

— Только не расслабляйся, — пробормотала она себе. — Стоит расслабиться — обязательно кто-нибудь родит на лестнице, сбежит с ребёнком или принесёт аристократку в капюшоне.

За спиной тихо щёлкнула дверь.

Она не обернулась.

— Если это ты, Эмма, я не обсуждаю с тобой доктора Рейвенора после полуночи. У меня есть остатки достоинства.

— Жаль, — произнёс мужской голос. — Я как раз надеялся услышать независимую оценку.

Амелия резко повернулась.

Эдмунд Рейвенор стоял у двери кабинета.

Без плаща. Без шляпы. В тёмном жилете, с чуть расстёгнутым воротом рубашки, с усталостью на лице и той невозможной собранностью, которая бесила её с первой встречи. Волосы чуть влажные после улицы, у виска непослушная прядь. На манжете — след чернил. На пальцах — тонкая царапина, полученная, кажется, когда они вытаскивали бумаги Мэллоу из ящика с ржавым замком.

Амелия посмотрела на него с головы до ног.

— Вы стали слишком тихо входить.

— Это обвинение?

— Предупреждение.

— Боюсь, я уже привык к вашим предупреждениям.

— Опасная привычка. Они иногда переходят в действия.

Он прикрыл дверь и остался стоять у неё, не подходя ближе. Вот именно это было хуже всего: он уже знал, когда не надо наступать. Не лез напролом, не давил, не забирал пространство. Просто стоял, смотрел — и от этого в комнате становилось теснее, чем если бы он подошёл вплотную.