Книга Цена дыхания, страница 112 – Людмила Вовченко

Рейвенор не улыбнулся. Не нахмурился. Не сделал ни одного лишнего движения.

Только посмотрел ещё внимательнее.

— Я это знаю.

Теперь замерла она.

— Что?

— Не буквально. Не так, как вы, возможно, имеете в виду. Но я знаю, что вы не похожи на женщину, которую описывали мне до нашей встречи. Не похожи на хозяйку прежнего дома. Не похожи на тех, кто учился только у местных повитух. Вы говорите странные вещи, иногда употребляете слова, которых нет в наших учебниках. Вы знаете приёмы, которые я не встречал в практике. Вы мыслите так, будто видели медицину, которая ещё не успела случиться.

Амелия вдруг почувствовала, как холод проходит по спине.

— И вы молчали?

— Да.

— Почему?

Он сделал шаг ближе.

— Потому что вы спасали детей.

Простой ответ.

Без пафоса.

Без «я защищал вас». Без «я великодушно простил».

Просто потому что она спасала детей.

У Амелии дрогнули губы.

— Это очень неудобный ответ.

— Для вас?

— Для моей привычки считать вас раздражающим мужчиной с полномочиями.

— Я всё ещё раздражающий мужчина с полномочиями.

— Да, но теперь с осложнениями.

Он улыбнулся — уже мягче.

— В вашей терминологии это диагноз?

— Скорее тяжёлый случай.

Она снова опустила взгляд на бумаги.

— Вы хотите, чтобы я помогала вам с докторской.

— Да.

— Практикой?

— Практикой. Наблюдениями. Методами. Вашим упрямым, непочтительным и часто совершенно невозможным взглядом на уход за женщинами и детьми.

— Красиво попросили.

— Я ещё не просил.

Она подняла бровь.

— Вот как?

Он взял со стола один лист и протянул ей.

— Я хочу, чтобы эта работа была не обо мне. Не о моём уме, не о моей кафедре и не о том, как один мужчина великодушно описал чужой труд.

Амелия смотрела на него, не моргая.

— Продолжайте.

— Я хочу, чтобы в ней было ваше имя.

Тишина.

Из кухни донёсся голос Марты:

— Да где же эта тряпка, чтоб её черти гладили…

Обычный звук. Почти смешной.

Но Амелия не улыбнулась.

— Моё имя? — переспросила она.

— Да.

— В докторской работе? Женское имя? Имя миссис Дайер, о которой ещё недавно говорили, что она торгует детьми?

— Именно поэтому.

Она смотрела на него долго.

— Вас съедят.

— Попробуют.

— Кафедра?

— Возможно.

— Управление?

— Несомненно.

— Уважаемые мужчины, которым неприятно, что женщина знает больше их?

— Очень вероятно.

— И вы всё равно хотите это сделать?

Он ответил без паузы:

— Да.

Амелия рассмеялась тихо, почти беззвучно.

— Вы сумасшедший.

— Я провёл слишком много времени рядом с вами. Последствия предсказуемы.

Она отвернулась, но он успел увидеть, как у неё изменилось лицо. За всеми её острыми словами, насмешками, защитой — там была боль. Старая. Не только этой жизни. Той, другой, где она тоже, видимо, много раз работала, спасала, знала, делала — и всё равно оставалась где-то за спиной тех, кто говорил громче.

Он понял.

И подошёл ближе.

— Амелия.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я сейчас либо разозлюсь, либо расплачусь, и оба варианта испортят мою репутацию.

— Ваша репутация пережила Мэллоу, Уоткинса, миссис Уилкс и Марту со сковородой.

— Не недооценивайте слёзы. Они коварнее сковороды.

Он протянул руку и очень осторожно коснулся её пальцев.

Не взял сразу.

Спросил касанием.

Она могла отойти.

Могла отшутиться.

Могла ударить словом.

Не сделала.

Его пальцы сомкнулись на её руке — тёплые, уверенные, сдержанные. Он держал её так, будто это было не право, а доверие, которое легко потерять.