Книга Цена дыхания, страница 114 – Людмила Вовченко

— Поэтому говорю сейчас.

Она напряглась.

— Эдмунд…

— Выйдите за меня.

Тишина.

Совершенная.

Даже Марта за стеной, кажется, на секунду перестала греметь.

Амелия смотрела на него.

Слишком долго.

— Вы… — начала она и замолчала.

Редкий случай.

Эдмунд Рейвенор только что лишил её слов.

Его лицо оставалось спокойным, но в глазах — нет. В глазах было всё, что он не позволял себе раньше: тревога, нежность, решимость, страх услышать отказ и готовность всё равно выдержать его.

— Вы делаете предложение в кабинете, между положением фонда и книгой учёта младенцев, — сказала она наконец.

— Да.

— После дня, когда я ходила за детьми к Мэллоу, спорила с аристократкой, почти не спала и, возможно, пахну ромашкой, углём и усталостью.

— Да.

— Вы уверены, что вы врач, а не пациент?

— Более чем.

Она выдохнула.

— Почему?

Он не стал отвечать сразу.

И это было хорошо. Быстрый ответ был бы красивым. А ей нужен был настоящий.

— Потому что я видел вас в момент, когда удобнее было лгать, а вы выбирали правду. Видел, как вы ругаетесь с миром за каждого слабого ребёнка. Видел, как вы заставляете женщин поднимать головы. Видел, как вы строите порядок из грязи, страха и невозможности. Потому что рядом с вами мне приходится быть честнее, умнее и смелее, чем я привык. Потому что когда вы уходите в опасность, я теряю разум, а когда вы смеётесь, возвращаю его обратно, но уже в худшем состоянии.

Она моргнула.

— Это ужасное признание.

— Я преподаватель. Склонен к длинным формулировкам.

— Нет. Оно… — она запнулась и рассердилась на себя за это. — Оно слишком хорошее.

Он осторожно коснулся её второй руки.

— И потому что я люблю вас.

Вот.

Без украшения.

Без защиты.

Просто.

Амелия закрыла глаза.

Внутри стало тихо и страшно.

Любовь она знала.

В прежней жизни — как утрату, как пустую комнату, как работу до изнеможения, потому что дома никто не ждёт. Как чужих детей, которых спасаешь, потому что своих не было и уже не будет. Как сарказм, которым прикрываешь место, где болит.

А здесь любовь пришла не с цветами.

С мокрым плащом, грязными сапогами, документами, спором, руками в крови и чернилах, с человеком, который видел её не святой, не удобной, не красивой легендой — а настоящей.

Невыносимой.

И всё равно остался.

Она открыла глаза.

— Я не стану тихой женой профессора.

— Слава Богу.

— Я буду спорить.

— Я уже смирился.

— Командовать.

— Я заметил.

— Вмешиваться в вашу работу.

— Я на это рассчитываю.

— Моя репутация ещё долго будет пахнуть чужими грехами.

— Мы проветрим.

Она фыркнула сквозь внезапно севший голос.

— Это было почти романтично.

— Я стараюсь осторожно.

— У нас дом полон детей, женщин, документов, скандалов и Марты.

— Марта, вероятно, будет считать себя моей главной соперницей.

— Она вас уже оценивает.

— Я боюсь.

— Разумно.

Он ждал.

Не давил.

Не повторял вопрос.

Просто держал её руки.

Амелия медленно вдохнула.

— Да, — сказала она.

Одно слово.

Тихое.

Но твёрдое.

Он замер.

— Да?

— Не заставляйте меня повторять. Я могу передумать из упрямства.

Он рассмеялся — уже открыто, тепло, с таким облегчением, что у неё сжалось горло.

И снова поцеловал её.

На этот раз иначе.

Глубже. Смелее. Но всё ещё бережно. Она подняла руки к его плечам, почувствовала под пальцами плотную ткань жилета, силу тела, живое тепло. Он притянул её ближе, и на мгновение исчезли все правила, кроме одного: они оба слишком долго держались на одном только долге.