Книга В объятиях Шиммерита, страница 52 – Катерина Кант

— Это вам, госпожа, — сказала она, ставя цветы в глиняный кувшин на тумбочку, и её лицо раскраснелось от быстрой ходьбы по холодным коридорам замка. — Чтобы вы не грустили, пока хозяин вас лечить будет. Я знаю, вы любите розы, я обратила внимание ещё в тот раз, в саду.

Я смотрела на тёмные, бархатные лепестки, на острые шипы, которые Мила, видно, обрезала, потому что стебли были гладкими и чистыми, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок — от той странной, почти забытой благодарности.

— Спасибо, Мила, — прошептала я, и она кивнула, улыбнувшись, и вышла так же тихо, как и вошла, оставив меня наедине с розами и своими мыслями.

Лукас и Томас приходили следом — видно, братья договорились навещать меня по очереди, потому что сначала появился Томас, держа в руках тарелку с горячими, только что испечёнными булочками, от которых шёл пар и пахло сливочным маслом и мёдом, а через час, когда я только успела задремать, в комнату просунулась вихрастая голова Лукаса с огромным куском пирога, который был так щедро полит ягодным сиропом, что сладкие капли падали на пол, оставляя тёмные, липкие следы на каменных плитах.

— Вы ешьте, госпожа, ешьте, — говорил Лукас, ставя пирог рядом с булочками, и в его глазах была такая искренняя, мальчишеская забота, что я не могла отказать, хотя сил не было даже на то, чтобы жевать. — Мы с Томасом сами пекли, по бабушкиному рецепту. Тётушка Мила помогала, конечно, но тесто мы сами месили.

Я улыбнулась, глядя на его перепачканное мукой лицо, и кивнула, не в силах сказать ни слова, а он просиял и убежал, громко топая по коридору, и я подумала, что даже в самом пышном дворце, среди золота и драгоценностей, у меня не было такого тепла, как здесь — среди этих странных, израненных жизнью людей, которые заботились обо мне так, будто я была их родной.

Вечером пришёл Ярвен, опираясь на свою клюку, и я услышала его ворчливый голос ещё до того, как дверь открылась: он ругал кого-то на кухне за то, что положили слишком мало соли в суп, и требовал, чтобы Мила в следующий раз не скупилась. Увидев меня, он на мгновение смягчился, и опустился на табурет у моей кровати, шумно вздыхая и разминая больную ногу, которая, видно, болела особенно сильно в сырую погоду.

— Ну что, девонька, — сказал он, глядя на меня своими мудрыми, выцветшими глазами, — совсем плоха? Хозяин говорит, ты себя не жалеешь. Всех лечишь, а на себя сил не остаётся.

— Я лечила тех, кто нуждался, — ответила я, и он покачал головой, борода его тряслась, а глаза смеялись, как-то по-отечески, тепло.

— Дура ты, вот кто, — сказал он беззлобно. — Но с добрым сердцем. Таких, как ты, мало. И хозяин наш, — он замолчал, словно взвешивая слова, — он тоже это понял. Давно уже. Просто сказать не умеет.

Он помолчал, прикрыл глаза, и я уже думала, что он задремал, но он вдруг заговорил, глухо, нехотя, будто выдавливал из себя каждое слово, но остановиться уже не мог.

— Я знаю его много лет, Солери. Он не всегда был таким, как теперь. Я помню его молодым, когда он только пришёл в этот лес, злой и больной, готовый убить любого, кто приблизится. А потом… потом он построил замок, приютил нас, дал кров и защиту. И мы все ему благодарны. Даже если он не просит благодарности и делает вид, что мы ему безразличны.