Книга Моя единственная религия: Грех для Верховного, страница 26 – Аматариэль Джулианна Кортес

Я оборвал духовную нить, резко возвращая восприятие в собственное тело. Дышать стало тяжело, казалось, что воздух в комнате превратился в пепел.

Я медленно опустился на колени перед алтарем пустоты, не зажигая благовоний. Взгляд устремился на Цзяньсюэ — мой божественный меч, висящий на стене. Клинок, чувствуя смятение хозяина, слабо, тревожно гудел в ножнах.

— Я прошел через сотни испытаний, — прошептал я в темноту. — Я отказался от мира, отказался от себя. Почему Небеса посылают мне кармический узел, который невозможно разрубить?

Ответа не было.

Этой ночью я принял решение. Если она — мое испытание, посланное свыше, я выдержу его. Я возведу стены еще выше, удвою аскезы и не выйду из Павильона Одинокой Луны. Ни одна живая душа, и тем более она, не увидит моего лица, пока я не уничтожу этого демона внутри себя.

Я запру себя в клетке из собственной праведности.

Но, глядя на свои руки, на которых все еще мерещилась тяжесть ее тела, я с пугающей ясностью осознал одну истину, от которой холодела кровь…

Моя клетка строилась не для того, чтобы защитить меня от нее. Она строилась для того, чтобы защитить ее от того монстра, в которого я медленно, но неотвратимо превращался.

Синяки на моих запястьях отцветали медленно, меняя цвет с пугающе-багрового на болезненно-желтый. Каждое утро, умываясь ледяной водой у колодца, я терла их жестким щелоком, пытаясь вместе с грязью стереть память о том, как стальные пальцы Цзян Хаояна вжимали меня в деревянный стеллаж библиотеки.

Но память стереть было невозможно. Как невозможно было избавиться от ощущения тяжелого, невидимого взгляда, который преследовал меня с той самой ночи грозы.

Прошло уже полмесяца. Павильон Одинокой Луны был запечатан так плотно, что даже птицы избегали пролетать над его многоярусной крышей. Старшие старейшины ходили мрачные, перешептываясь о том, что Верховный Жрец достиг критической стадии постижения Дао и ушел в глубочайший транс, отрезав себя от мирской суеты.

Но я-то знала правду.

Жрец не искал просветления, он прятался. Прятался от того безумия, которое вырвалось наружу в тусклом свете магических жемчужин. И самое страшное заключалось в том, что, заперев свое тело в четырех стенах, он выпустил на волю свой дух.

Для любого смертного, не обладающего духовным зрением, Внешний Двор Храма Белого Лотоса оставался прежним. Но для меня изменения были очевидны.

Воздух стал другим. Густым и вязким.

Куда бы я ни пошла — мела дальние ступени южного склона, стирала грубые одежды послушников в купальнях, или просто сидела в своей сырой каморке, пытаясь уснуть, — я чувствовала его.

Это не было грубым сканированием, когда заклинатель прочесывает местность в поисках врага. Это было нечто иное. Тончайшая, едва уловимая нить божественного восприятия, холодная, с ароматом сандала, скользила по моей коже. Она не пыталась пробить мои запечатанные меридианы. Она просто... наблюдала. Ощупывала контуры моего тела. Замирала на моем сбивчивом дыхании.

Сначала это вызывало первобытный ужас. Я ждала, что в любой момент небесная кара обрушится на мою голову, что он найдет повод уничтожить меня на расстоянии, не марая рук. Я стала еще тише, еще незаметнее. Я вздрагивала от каждого шороха, от каждого падающего листа гинкго.