Книга Целительница для бывшего мужа-дракона, страница 137 – Майкл Скофилд

Пару недель назад Морвен прислала в лечебный дом сундук.

Я не хотела открывать.

Открыла Нерис, потому что у нее меньше старых чувств к чужим сундукам.

Внутри были женские дневники Дома Рейвардов. Не парадные хроники, не списки браков и рождений, а личные записи тех самых женщин с портретов, под которыми раньше писали «супруга», «мать наследника», «не оставила потомства».

Сверху лежала записка Морвен:

«Их имена тоже стерли. Я не прошу вас хранить это. Но, возможно, у вас они будут живее, чем у нас».

Я долго сидела над этими дневниками.

Потом убрала их не в шкаф.

В новую комнату архива при ордене.

Не потому, что простила Морвен.

Потому что женщины, писавшие эти страницы, не виноваты в том, какой дом вырос вокруг их молчания.

На кухне Нерис поставила передо мной кашу, чашку травяного настоя и маленькую тарелку с яблоками.

— Ешьте.

— Я даже не успела отказаться.

— Профилактика.

Грейн сидел у печи и чинил ручку старого ковша.

— Сегодня приедут из восточной деревни, — сказал он. — У мальчишки жар после первой смены.

— Драконья кровь?

— Боковая. Отец боится, мать ругается, мальчишка, говорят, хвастается хвостом.

— Хвост был?

— Маленький. На полчаса. Потом пропал.

Нерис вздохнула.

— Подростки с частичной сменой — худшее, что дала природа целителям.

— Нет, — сказал Грейн. — Худшее — взрослые лорды с полной сменой и пустой головой.

— Грейн.

— Что? Я не назвал имени.

За окном снова стукнул молоток.

Я взяла ложку.

— Кто там с утра?

Грейн слишком быстро уткнулся в ковш.

Нерис слишком внимательно посмотрела в свой журнал.

Понятно.

Я встала.

— Лиара, каша, — сказала Нерис.

— Подождет.

— Она остынет.

— Вы ее потом подогреете и будете ругаться. У нас устоявшийся порядок.

Я вышла на крыльцо.

Дождь уже почти закончился. Во дворе пахло мокрой землей, свежей стружкой и дымом из новой печи. За старой сушильней, где теперь строили крытый переход к драконьему флигелю, стоял Каэл.

Не в черном лордском плаще.

В простой темной куртке, с закатанными рукавами, мокрыми волосами и молотком в руке.

Рядом Марек смотрел на него с выражением мастера, которому дали странного ученика из богатой семьи.

— Нет, — сказал Марек. — Ты забиваешь гвоздь так, будто подписываешь смертный приговор. Молоток не уважает драму. Он уважает угол.

Каэл посмотрел на гвоздь.

— Я понял.

— Ты сказал это уже три раза.

— Теперь понял лучше.

Дориан, сидевший на перевернутой бочке, ел яблоко и явно наслаждался зрелищем.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда наследника Дома Черного Пламени будут учить гвоздю.

— Если он еще раз погнет хороший гвоздь, — сказал Марек, — я начну учить строже.

Каэл поднял молоток.

Забил.

Криво, но лучше.

Марек хмыкнул.

— Жить будет.

— Гвоздь или он? — спросил Дориан.

— Посмотрим.

Я стояла на крыльце и смотрела.

Каэл почувствовал не сразу. Потом поднял голову.

И замер.

Не виновато, не испуганно. Просто перестал делать вид, что пришел только чинить переход.

Он приезжал теперь раз в неделю.

Иногда чаще, если фонд требовал подписей или привозили новых больных с драконьей кровью. Всегда заранее присылал записку. Всегда приезжал без свиты, кроме одного кучера или Дориана, который называл это «наблюдением за нравственным развитием брата». Всегда стучал.

Первый раз он стоял у двери почти десять минут, потому что я была в лекарской и не слышала. Грейн хотел открыть, но Каэл сказал, что подождет. Потом дождь пошел сильнее, и он все равно ждал. Когда я наконец вышла, мокрый до воротника, он сказал только: