Книга Целительница для бывшего мужа-дракона, страница 8 – Майкл Скофилд

— Принесете яйца, если куры живы, — сказала я, снимая окровавленный передник. — И пусть ваша сестра отдаст мне те две простыни, которые обещала еще осенью.

— Она скажет, что простыни старые.

— Мне не на свадьбу.

Грейн кашлянул.

— А жаль. Свадьба у нас была бы дешевле, чем твоя лечебная деятельность.

Я бросила в него скомканную тряпку. Он поймал ее на удивление ловко и довольно ухмыльнулся.

Вот так начинались мои утра.

Кровь, вода, ругань, долги простынями и старик, который каждый день обещал уйти к племяннице в теплую деревню, но уже три года спал на лавке у моей печи.

Когда я приехала сюда после развода, дом был почти развалиной. Старый пограничный пост лекарей, закрытый еще во времена прошлой войны. Крыша текла, ставни висели на одной петле, в подвале жили мыши размером с маленьких кошек. Местные сначала смотрели на меня настороженно. Слишком чистая речь. Слишком хорошие сапоги, хоть и старые. Слишком прямой взгляд для женщины, которая приехала одна и не объяснила, от кого бежит.

Первой ко мне пришла жена кузнеца с ожогом на руке. Потом мальчик с вывихнутым плечом. Потом роженица, которую не успевали довезти до города.

После этого меня перестали спрашивать, откуда я.

Людям, которым больно, редко важно прошлое того, кто умеет помочь.

К полудню снег у крыльца превратился в грязную кашу. Я сменила воду в тазах, проветрила комнату, заставила Тарна выпить отвар и дважды поругалась с Грейном из-за дров.

— Их надо беречь, — сказал он, когда я подбросила в печь еще одно полено.

— У нас трое больных.

— У нас зима каждую зиму, представь себе.

— Грейн.

— Что Грейн? Я тебе правду говорю. Ты лечишь всех, кто на ногах дополз, а потом удивляешься, что кладовая пустая. Вчера отдала половину мази караванщикам, потому что у них «денег нет, но будет». У всех будет. У тебя одной никогда нет.

Я завязала крышку на банке с сонной настойкой.

— У караванщиков были обморожения.

— У тебя крыша течет.

— Крыша подождет.

— Конечно. Крыша у нас женщина воспитанная. Капает в углу и не мешает умирать людям на столе.

Я хотела ответить, но дверь снова заскребла по полу.

На пороге появилась Мира, девочка лет десяти, дочь пекаря. Щеки красные от мороза, нос тоже. В руках она держала корзину, накрытую полотенцем.

— Мама сказала передать, — сообщила она, проходя внутрь без приглашения, потому что дети у границы быстро понимали: если в доме Лиары не кричат, значит, входить можно. — Хлеб. И пирожки. Два с капустой, один с яблоками, но яблочный мне нельзя трогать, он для вас.

— Твоя мама святая женщина.

— Папа говорит, она просто боится, что вы забудете есть и начнете лечить людей злой.

Грейн поднял палец.

— Умный человек твой папа.

Мира поставила корзину на стол и уставилась на Тарна.

— Он умер?

— Спит, — сказала я.

— А выглядит почти умершим.

— Мира.

— Я просто сказала.

— Просто скажи лучше, как горло.

Она тут же насупилась.

— Нормально.

— Открой рот.

— Я не болею.

— Рот, Мира.

Она закатила глаза с таким видом, будто я разрушила ее взрослую жизнь, но послушалась. Горло было красноватым, миндалины припухли. Я достала с полки маленький сверток с сушеным шалфеем.

— Заваривать утром и вечером.

— Горькое?

— Очень.

— Тогда я выздоровела.

— Тогда я скажу твоей матери.

Мира вздохнула, забрала сверток и понизила голос: