Книга Целительница для бывшего мужа-дракона, страница 9 – Майкл Скофилд

— У трактира сегодня видели черную птицу.

Грейн перестал ковырять кочергой уголь.

Я повернулась к девочке.

— Какую птицу?

— Большую. Не ворону. У нее шея вот такая, — Мира вытянула руку в сторону, едва не сбив банку с мазью. — И клюв кривой. Она сидела на дорожном столбе и смотрела на всех, будто ей должны денег.

— Мало ли птиц у леса, — сказал Грейн, но голос у него стал другим.

У мертвого леса всякое водилось. Не говорящее. Не поющее человеческим голосом. Просто больное, странное, изломанное старой магией место, куда разумный человек без нужды не ходил. Деревья там стояли серые, с сухой корой, но не падали. Мох не рос. Весной на опушке не было цветов. Иногда из глубины выходили звери с мутными глазами и ложились у дороги, будто забывали, как надо жить.

Мой дом стоял не в самом лесу, а у старой трактовой развилки. Достаточно близко, чтобы ко мне приносили тех, кого задело лесной хворью. Достаточно далеко, чтобы по ночам я могла спать, не слушая, как сухие ветви скребут друг о друга без ветра.

— Птица улетела? — спросила я.

Мира кивнула.

— Когда проехала карета.

Я медленно поставила банку на полку.

— Какая карета?

— Черная. Красивая. С занавесками. Я таких видела только на картинках у господина Вальса. У нее колеса с железными узорами. И лошади злые.

Грейн выругался себе под нос.

— Куда поехала?

Мира посмотрела на меня так, будто ответ был очевиден.

— Сюда.

В комнате стало тихо.

Даже Тарн перестал хрипеть во сне, или мне так показалось.

Я вышла на крыльцо.

Ветер нес мелкий ледяной снег, тот самый, который не ложится красиво, а сразу забивается за воротник и в щели между досками. Дорога от трактира тянулась к моему дому серой полосой между голыми кустами. Дальше темнел мертвый лес. Еще дальше, за низкими холмами, начинались земли, которыми правили драконьи дома.

Я не видела черной кареты.

Пока.

Но внутри, под ребрами, уже поднялось знакомое неприятное чувство. Не предчувствие. Я не верила в предчувствия. Обычно то, что люди называют предчувствием, оказывается простой памятью тела.

Мое тело помнило черный лак на дверцах.

Герб с драконьей головой.

Запах горячего камня.

И голос мужчины, который сказал: «Дом Рейвардов больше не нуждается в твоем даре».

Я вернулась в дом.

— Мира, домой.

— Но я хотела посмотреть.

— Домой.

Она открыла рот, увидела мое лицо и передумала спорить.

— Я скажу маме, что карета приехала к вам.

— Не надо.

— Значит, скажу только папе.

— Мира.

— Ладно, никому не скажу, пока все сами не увидят.

Она выскользнула за дверь.

Грейн смотрел на меня из-под седых бровей.

— Это за тобой?

Я сняла с крючка чистый передник, посмотрела на пятно крови на рукаве и передумала. Если кто-то из Дома Рейвардов приехал сюда, у меня не было ни одной причины выглядеть удобнее.

— Скорее всего.

— Я могу взять топор.

— Ты едва поднимаешь ведро.

— Топор легче ведра, если злость правильная.

Я почти улыбнулась.

Почти.

— Не надо. Просто оставайся рядом с больными.

— Лиара.

Я остановилась.

Грейн редко произносил мое имя так. Без ворчания, без насмешки.

— Если это те, кто выгнал тебя, — сказал он, — ты не обязана открывать дверь.

Я посмотрела на старика, на его старую вязаную жилетку, на натруженные руки, на седые волосы, которые он сам стриг ножом и поэтому всегда выглядел так, будто его обгрызли мыши. Грейн не знал всего. Я не рассказывала. Здесь вообще не любили длинные исповеди. Но он видел достаточно: как я просыпалась по ночам в первый год, как прятала запястье под рукавом, как однажды разбила чашку, услышав на рынке фамилию Рейвард.