Книга На линии огня, страница 62 – Кэти Андрес

Эти слова ударили больнее пощечины.

— Да! – крикнула я ему в лицо. – Да, я стерва! Я психопатка! Я ненормальная! Поэтому уходи! Спасай кого-нибудь другого, кто будет тебе в рот заглядывать! А меня оставь в моем болоте!

Он сжал челюсти так, что заходили желваки.

— С удовольствием, – бросил он.

Глеб развернулся и пошел в прихожую.

— И не надейся, – сказал он уже от двери, не оборачиваясь. – Больше я к тебе не постучу. Хоть ты там сдохни в своей стерильности.

Дверь захлопнулась с грохотом, от которого задребезжали стекла в кухонном окне.

Я осталась одна посреди разгромленной кухни.

Таблетки наконец начали действовать, но облегчения это не принесло. Меня накрыло черной, беспросветной тоской.

Я спасла свой секрет. Я отшила его. Он больше не придет. Он ненавидит меня.

— Молодец, Яна, – прошептала я в пустоту, сползая по холодильнику на пол. – Ты снова всех победила.

Я сидела на полу в окружении бинтов и пластырей и выла, уткнувшись лицом в колени, пока телефон в кармане не завибрировал снова, напоминая, что мне нужно идти спасать город, хотя я не смогла спасти даже саму себя.

У огня есть кодекс чести. Это может звучать как бред сумасшедшего, надышавшегося угарным газом, но это так. Огонь никогда не врет. Если ты дашь ему кислород – он вспыхнет. Если ты польешь его водой – он погаснет. Он предсказуем в своей ярости. Он не притворяется другом, чтобы через секунду ударить тебя в спину. Он не просит о помощи, чтобы потом плюнуть тебе в лицо за то, что ты протянул руку.

Люди – другое дело. Люди куда опаснее открытого пламени. У них нет тепловизоров, чтобы просветить душу и увидеть, где там очаг гнили, а где – здоровая древесина. Ты идешь на свет, думая, что это маяк, а это оказывается ловушка.

Я сидел на кухне, сжимая в руке кружку с давно остывшим кофе, и смотрел в стену. Ту самую проклятую стену, за которой жила она.

— Ну и что это было, Тор? – спросил я пса.

Ньюфаундленд лежал у моих ног, положив тяжелую голову на лапы, и смотрел на меня с философской грустью. Ему было плевать на человеческие драмы, его волновало только то, что хозяин забыл насыпать вторую порцию корма.

— Она больная, брат, – я с грохотом поставил кружку на стол. – На всю голову больная.

Внутри меня клокотала злость. Не та горячая, рабочая ярость, которая помогает выбивать двери, а какая-то липкая, обидная горечь.

Я ведь, черт возьми, не напрашивался. Она сама прибежала. В одной футболке, босиком, с глазами по пять копеек. «Таблетки!». Тряслась как осиновый лист. Я её успокоил. Я нашел эти чертовы колеса. Я даже воды ей налил.

А в ответ?

«Ты лезешь в мою жизнь». «Эгоист». «Вали отсюда».

И этот взгляд. Полный такого отвращения, будто я не человек, а куча радиоактивного мусора.

— Архив, – фыркнул я. – В архиве она работает. Ага, конечно. Там, наверное, пыль стерильная. Или она каждую бумажку спиртом протирает перед тем, как в папку положить?

Я вспомнил её слова: «Я не хочу быть твоим очередным подвигом».

Да какой, к черту, подвиг? Найти банку с таблетками на полке – это теперь героизм? Или подвезти женщину в метель до работы?

— Дура, – резюмировал я, вставая и начиная мерить шагами кухню. Спина отозвалась привычным прострелом, но я даже не поморщился. Злость была лучшим анестетиком. – Просто истеричная, неблагодарная дура. И правильно, что она одна. Кто с такой выдержит? Только микробы, и те дохнут от скуки.