Книга На линии огня, страница 91 – Кэти Андрес

Но у меня был телефон.

— Привет, бронированный, – её голос в трубке звучал слабо, но в нем уже пробивались те самые ироничные нотки. Яна лежала в хирургии, двумя этажами выше. Ей удалили селезенку, зашили брюшину, и она шла на поправку.

— Привет, сталкерша, – улыбался я в потолок. – Как там твой шов?

— Чешется. Ирка говорит – заживает. А твоя спина?

— Спина говорит, что я идиот, но она готова дать мне второй шанс.

Мы разговаривали часами. Днем, ночью, между процедурами. Мы говорили обо всем, о чем не успели сказать тогда, через стенку. Я узнал, что она любит джаз, что в детстве мечтала стать балериной, но была слишком «неуклюжей». Она узнала, почему я ненавижу вареный лук и что Тора я забрал из приюта, когда его хотели усыпить за «агрессию», которой не было.

Это был странный роман. Телефонный. Без прикосновений.

Через две недели Яне разрешили вставать.

— Я приду к тебе, – сказала она решительно. – Спущусь на лифте. Я хочу тебя увидеть.

— Нет, – отрезал я.

— Почему? Глеб, я соскучилась. Я…

— Яна, пожалуйста, – перебил я её. Мне было стыдно, но я был непреклонен. – Не надо. Я сейчас… не в форме. Я лежу тут, обвешанный трубками, небритый, беспомощный. Пожалей мое мужское самолюбие. Я хочу, чтобы ты увидела меня, когда я буду стоять на ногах. Крепко стоять.

В трубке повисла тишина. Я боялся, что она обидится. Что подумает, будто я её отталкиваю.

— Хорошо, – тихо сказала она. – Я понимаю. Мужское эго – штука хрупкая, хуже хрусталя. Я подожду.

Она ждала.

Еще через неделю её выписали.

И тут выяснилось то, о чем я догадывался, но боялся спросить.

— Глеб, – её голос дрожал. – Мне… мне некуда идти.

Я сжал телефон.

— В смысле?

— Дом я оплачивать больше не могу, денег не осталось. А квартиру уже сдали, там жильцы с договором на год. И денег у меня… почти не осталось. Все ушло на тот залог и на переезд.

Она плакала. Тихо, беззвучно, но я слышал эти всхлипы. Она снова оказалась в той же ловушке – одна, в чужом городе, после тяжелой операции, без крыши над головой.

— Так, отставить сырость, – скомандовал я, чувствуя, как во мне просыпается командир. – Слушай внимательно. Ключи от моей квартиры у Петровича. Он сейчас приедет за тобой в больницу.

— Глеб, нет… я не могу… – начала она.

— Можешь. И будешь. Ты едешь ко мне.

— Но там… – она запнулась. Я знал, что она хочет сказать. Там грязно. Там собака.

— Тора забрал Петрович, – мягко сказал я. – Еще в ту ночь. Пес сейчас живет у него на даче, гоняет кур и счастлив. Квартира пустая. Петрович там прибрался… ну, как умеет мужик с усами, но крупный мусор вынес. Вызовешь клининг, я оплачу. Сделают тебе полную дезинфекцию. Хоть кварцевание.

— Глеб… это неудобно. Это твоя берлога.

— Теперь это наша берлога, Яна. Хотя бы временно. Живи там. Пиши свою книгу. Пожалуйста. Мне будет спокойнее знать, что ты там, за моей дверью, а не где-то на вокзале.

Она молчала долго.

— Спасибо, – прошептала она наконец. – Я… я постараюсь ничего не переставлять. Сильно.

— Переставляй что хочешь. Только мой бар с виски не трогай, это святое.

***

Так мы начали жить вместе, находясь в разных концах города.

Яна поселилась в моей квартире. Она скидывала мне фотоотчеты: «Смотри, я отмыла плиту. Она была черная, Глеб! Как ты на ней готовил?», «Купила новые шторы, твои пахли гарью даже после стирки», «Нашла твой тайник с конфетами, извини, съела половину».