Книга Индиго, страница 16 – Келси Кингсли

С моих губ сорвался сдавленный крик, и сигарета выпала на кирпичи, окаймлявшие бассейн.

— Что ты наделал?! — закричал я, мой голос срывался, я хватался руками за грудь, горло и волосы. — О Боже, Нейт! Что ты наделал?!

Он оставил птицу там, а сам встал и повернулся ко мне. Я не мог смотреть на него. Мой взгляд был прикован к кирпичу, лежащему поверх расплющенной головы птицы. От безжизненного тела остались только раздробленные кости и окровавленные крылья. Пицца, которую я съел ранее, скрутила мой желудок, и я согнулся пополам, меня рвало прямо на сигарету, которую я забыл потушить.

— Она уже была мертва, — спокойно рассуждал Нейт, пока я держался за колени, пытаясь взять под контроль свои сжимающиеся внутренности. — Я помог ей. Избавил от страданий.

— Ты... — я выплюнул ещё один поток слюны, наполнивший мой рот, — ты убил птицу.

— Она же страдала, — настаивал Нейт. Его голос был таким мягким и успокаивающим, словно он разговаривал с ребёнком. — И то, что я только что сделал, было гораздо приятнее, чем позволить ей утонуть или получить сердечный приступ. Потому что именно это и произошло бы, Рев. Птица была напугана и умерла бы от этого. Поэтому я помог ей.

Нейт продолжал это повторять, но я думал только о том, что он решил лишить кого-то жизни.

Я медленно встал и вытер рот тыльной стороной ладони. Нейт пристально смотрел на меня, почти оценивая мою реакцию. Наконец я посмотрел на него и почему-то с удивлением обнаружил, что он выглядит по-прежнему. Он по-прежнему был Нейтом, моим лучшим другом с восьми лет. Он не был похож на парня, который только что убил беспомощную птицу. И хотя я не знал почему, от этого мне стало немного легче.

— Иди в дом, — сказал мне Нейт, его взгляд был наполнен заботой и беспокойством. — Я уберу это дерьмо, а ты пока найди фильм.

И я сделал то, что он сказал.

* * *

— Порядок, Рев. Просто стой здесь. Я собираюсь зажечь его, а ты отойди, хорошо?

— Хорошо, — говорю я, наблюдая, как мой отец направляется к другому концу подъездной дорожки.

Но тут я вспоминаю, что хочу кое-что сказать папе. Что именно? Что я хочу сказать? Что...

«Нет, нет, нет. Оставайся здесь. Оставайся здесь. Никуда не уходи, — уговариваю я себя, изо всех сил стараясь не шевелить ногами. — Нет! Что ты делаешь?! Остановись!»

Но мои ноги не перестают двигаться, и я иду к папе. Паника охватывает меня, в то время как страх сковывает воздух в моих лёгких. Я размахиваю руками, мой мозг кричит, и мои губы открываются, чтобы предупредить папу, сказать ему, что я стою прямо здесь, прямо на линии огня, но у меня нет голоса.

«Папа! — мысленно кричу я. — Пап! Не зажигай! Не...»

БУМ!

Я резко проснулся и оглядел свою спальню, погруженную в темноту ночи. Простыни пропитались потом, а лоб покрылся испариной. Я провёл рукой по лбу, остро ощущая шероховатую, покрытую ямочками кожу над правым глазом. Я старался не дрожать, пытался убедить себя, что меня вполне устраивает такое выражение моего лица, что я был в порядке уже много лет, и всё же, тяжело выдохнув, убрал руку.

Прошло целых семь лет, но я так до конца и не привык к своим шрамам. А если я не привык, то как же могли привыкнуть другие?

Я свесил ноги с кровати и взглянул на часы. Был час ночи. Мама и папа, вероятно, были бы недовольны, что я не сплю, но мне нужно было попить. Мне нужно было успокоиться, прежде чем снова пытаться заснуть.