Книга Запретная. Исцеление, страница 12 – Кэти Андрес

Колени вдруг слабеют. Я сползаю по двери вниз, прямо на холодный мрамор.

— Нет, нет, нет… — мотаю головой, обхватывая себя руками.

Грудную клетку сдавливает стальным обручем. Мое сердце — мое новое, здоровое, исправно работающее сердце — начинает колотиться с такой бешеной, рваной скоростью, что мне кажется, шрам сейчас разойдется. Тук-тук-тук-тук. До тошноты. До темноты в глазах.

Паника накрывает меня с головой. Настоящая, животная паника.

Я хватаю ртом воздух, но задыхаюсь. Словно я снова в той палате реанимации. Словно я снова та девчонка, которую он трахнул, влюбил в себя до беспамятства, а потом молча уехал в свою чертову Америку, оставив меня подыхать от тоски.

Он прикоснулся ко мне. Он посмел прикоснуться ко мне! И самое страшное, самое омерзительное во всем этом…

Я ответила.

В ту секунду, когда его губы смяли мои, когда его пальцы зарылись в мои волосы, мое тело предало меня. Оно вспомнило его. Каждую мозоль на его ладонях. Я хотела вжаться в него, раствориться в нем, послать к черту весь мир, Тони, Алису, свою карьеру, лишь бы он никогда меня не отпускал.

— Ненавижу… — всхлип вырывается из горла, царапая связки.

Я с силой дергаю себя за волосы, разрушая идеальную укладку. Шпильки с легким звоном падают на пол, темные пряди рассыпаются по плечам, закрывая лицо.

— Ненавижу тебя, Романов!

Слезы, которые я так профессионально удерживала там, на улице, хлынули потоком. Это не красивые слезы глянцевой дивы. Это уродливые, горькие, душащие рыдания.

Меня трясет. Я сворачиваюсь в комок на полу своей огромной, пустой, мертвой квартиры, которая стоит миллионы, но в которой нет ни капли тепла.

Я вижу его лицо. Вижу, как он смотрел на меня. Он не забыл. И я не забыла. И от этого осознания меня просто разрывает на части.

Весь этот фальшивый мир, который я построила — с Тони, со съемками, с вечеринками — всё это рухнуло, как карточный домик, только от того, что он снова оказался рядом.

Я не могу с ним работать. Я не смогу смотреть на него каждый день на этих чертовых съемках. Я не смогу притворяться, что он для меня — пустое место. Потому что он — всё. Он всегда был всем.

Воздуха не хватает. Я цепляюсь пальцами за ворот своей шелковой блузки, оттягивая её, словно она меня душит. Пуговица с треском отрывается и катится по мрамору. Пальцы натыкаются на длинный, белый шрам на груди.

Моя плата за жизнь.

Жизнь, которая без него оказалась просто красивой декорацией.

Внутри поднимается такая волна боли, отчаяния и невыносимой, удушающей любви, перемешанной с яростью, что мое тело просто не может её вместить.

Эта волна бьет изнутри, разрывая легкие, ломая ребра.

Я запрокидываю голову назад, ударяясь затылком о дверь, и кричу.

Это даже не крик. Это первобытный, звериный вопль. Вопль раненого животного, которому заживо вспарывают брюхо.

— А-А-А-А-А!

Звук отражается от высоких потолков пентхауса, бьется о панорамные окна, тонет в тяжелых портьерах. Я кричу, пока не срываю голос, пока в горле не появляется привкус крови, пока перед глазами не начинают плясать черные пятна.

Кричу от того, что он вернулся. Кричу от того, что он всё еще имеет надо мной такую власть. Кричу от того, что я всё ещё до сумасшествия, до животной боли его хочу.

Голос обрывается хриплым кашлем.