Книга Духи на двоих, страница 3 – Александра Ветрова

Он ничего не ответил.

Я вышла. Села в машину — не в его «Ауди», в свою старую «Хонду», которую он так и не научился водить. Завела. Включила приёмник. Там играло что-то французское, дождливое, про любовь, которая кончается всегда неожиданно.

Я нажала на газ.

Навигатор проложил маршрут до дома, который я не видела десять лет.

Там, на крыльце, стоял мужчина в расстёгнутой рубашке. В руке — два бокала и бутылка тёмного рома. Он не улыбался. Просто смотрел.

Я выключила мотор.

— Ты предупредил, что ждёшь десять лет, — сказала я, опустив стекло.

— Я ждал десять лет, — ответил Арсений. — Но сегодня — только одиннадцать минут. Ты приехала быстро.

— Я не на свадьбу.

— Знаю. — Он подошёл ближе, опустился на корточки, сравнялся со мной взглядом. — Ты приехала выспаться. Хочешь — на полу. Хочешь — в моей постели. Я всё равно ни к чему не прикоснусь, пока ты сама не захочешь.

Запах от него — другой. Не горький апельсин. Древесина, табак, море. Ни капли Лены. Ни капли прошлого. Только настоящее.

Я выключила зажигание.

— В постели, — сказала я. — Я хочу спать в постели.

Он кивнул. Протянул руку. Я взяла.

И когда мы шли к дому, я поняла одну вещь, которая до этого ускользала.

Я не бросила Павла из-за духов.

Я бросила его, потому что десять лет ждала повода вернуться к тому, кому всегда принадлежала.

А духи… духи были просто запахом. Толчком в спину. Милостью, которую посылают только один раз.

Дом Арсения пах так, как пахнет правда.

Я не знала этого раньше. Я жила с Павлом в стерильной квартире с системой климат-контроля, где каждый запах — кофе, еда, даже мой собственный шампунь — казался агрессивно-чужим, будто провинился. Там пахло долгом, расписанием и тем особым мужским пренебрежением, когда твои духи на подзеркальнике стоят ровно до тех пор, пока он не решит, что им здесь не место.

Здесь — пахло деревом.

Старым полом, который помнил шаги до меня. Воском, табаком, книгами с мягкой, истлевшей бумагой. Морем — хотя от моря было восемь километров, но Арсений привозил его в одежде, в волосах, в том особенном соляном отложении на коже, которое невозможно имитировать.

Я стояла в прихожей, всё ещё в куртке, и боялась разуться.

— Ты чего замерла? — спросил он, вешая свой плащ на крючок — старый, латунный, явно с антикварного рынка.

— Боюсь наследить.

Он посмотрел на меня. Взгляд длинный, изучающий — не тот, которым мужчины смотрят на женщин, чтобы раздеть. Тот, которым смотрят на картины, чтобы понять, зачем художник оставил пустое место в углу.

— Аня, — сказал он, — это пол. Ему больше десяти лет. Его топтали строители, кошка, которую я похоронил три года назад, и я сам пьяный раза четыре. Ты не сможешь сделать ему хуже.

Я разулась. Носки — серые, с вылезшей из пятки ниткой. Я бы постеснялась таких носков на свидании. Но это не было свиданием.

Это было возвращением на место преступления.

Он вёл меня по коридору, не касаясь, не подталкивая — просто шёл впереди, давая пространство. Я рассматривала стены. Три фотографии в чёрно-белой гамме: маяк, лодка, женская рука, держащая сигарету. Не моя рука. Я проверила — пальцы длиннее, ноготь сломан иначе. Чужая жизнь, которая была здесь, пока меня не было.

— Чья рука? — спросила я, чтобы спросить хоть что-то.