Книга Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1, страница 205 – eclair

Послушность Руперта императору вызывала у меня ужас. Она не наводила на мысли о почтительном сыне, о нет, – это была безнадежная, тупая покорность, как у старой собаки, которая привычно укладывается на полу у ног злого хозяина.

Руперт лежал, уткнувшись лбом в холодный мрамор пола, и мне тоже передалась часть этого холода. Император прижимал его голову к полу своей огромной рукой – и, прежде чем я успела осознать, что это вовсе не рука, а нога, он со всей силы пнул принца.

Руперт отлетел в сторону, ударился о стену и остался лежать на полу. Я не могла чувствовать его боль, но меня трясло от негодования за нас обоих. Меня никогда в жизни так не унижали. А император, ссутулившись, стоял посреди темной комнаты и хихикал, словно утратил последние крохи разума.

— Смотри! – визгливо велел он Руперту.

Принц поднял голову. Кровь из рассеченной головы заливала ему глаза, и я рефлекторно сморгнула, хотя понимала, что это не поможет мне видеть лучше.

— Да, ваше величество, – спокойно произнес Руперт.

Мороз пошел по коже от его спокойствия. Он словно не испугался. Конечно, недаром говорят, что человек – самое приспосабливающееся животное на свете… Но человек ли он вообще, если смог привыкнуть к такому кошмару?

Император подошел к женщине, лежавшей, словно кукла, поперек кровати. Ее ноги – длинные, белые, без единого шрама или синяка, были изогнуты так неестественно, что ходить на них она бы уже не могла.

Я вспомнила эту женщину из своей прошлой жизни: ее красивое, словно кукольное, лицо всегда можно было увидеть подле императора на светских приемах. Я вдруг поняла, что никогда не видела, как она стояла. И она никогда не танцевала – ни с императором, ни с Рупертом, – а только молча и безучастно сидела на одном месте. После того как Руперт занял трон, она больше никогда не появлялась на людях.

Глаза Евы были открыты, но смотрели в пустоту, как у мертвеца. Похоже, она и впрямь была полутрупом. Внезапно из полуоткрытого рта вырвался жуткий вопль, и меня затошнило от ужаса. Все выглядело так, будто в своем беспамятстве Ева вдруг осознала, что с ней собирались сделать, и пришла в смятение.

Я мысленно умоляла Руперта закрыть глаза и не смотреть, но он упорно глядел на творившуюся перед ним мерзость, не отворачиваясь и даже, кажется, не моргая. Наконец раскрасневшийся император обернулся к Руперту.

Какое-то время Руперт смотрел не отрываясь на белую ногу своей матери, торчавшую из-под одеяла. Мы с ним делили одно зрение, но не чувства, и я не знала, что у него на уме. Наконец, не выдержав молчания, император сполз с постели и шагнул к Руперту. Я знала, что он не может меня коснуться, и все равно задрожала от ужаса, когда он приблизился.

— Небось, спишь и видишь, как займешь мой трон? – с явной издевкой спросил он, заглядывая Руперту в глаза. – Что, не терпится?

Руперт молчал. А император, видимо, принял его молчание за согласие и засмеялся:

— Мамку променял на трон! Что ж, отдам. Все равно вы трое не мои, так какая разница кому!

Руперт молча смотрел на ноги своей матери, на которых подрагивали пальцы. Последние конвульсии мертвого тела и безмерная жажда власти – вот как он стал принцем: среди страданий, которые невозможно выразить никаким языком.

Когда Руперт посмотрел мне в глаза в своем отражении в оконном стекле, я отвернулась, не в силах вынести его взгляд. Молчаливый свидетель был все равно что соучастником. И я наконец поняла, чего подспудно боялась все это время: что Руперт окажется не бессердечным злодеем, а жертвой обстоятельств.