Онлайн книга «Сладких снов, мой пекарь»
|
Через минуту он возвращается с подносом охлаждённых круассанов. — Откроешь духовку? — спрашивает он. — Конечно. Я на мгновение замираю между двумя печами — старой, дровяной, где спит Искра, и новой, газовой, которую отец привёз из Солейля в прошлом году. Марьяна называет их «две эпохи в одной комнате», и, наверное, она права. Осторожно, стараясь не обжечься, открываю дверцу газовой печи, и волна горячего воздуха ударяет в лицо. Марк аккуратно задвигает поднос с круассанами на среднюю полку, закрывает дверцу и переворачивает маленькие песочные часы, которые стоят на полке у окна. Песок тонкой струйкой начинает сыпаться из верхней колбы в нижнюю. — Интересно, почему люди до сих пор не придумали что-то более удобное, чем песочные часы? — вдруг спрашиваю я, сама не зная, откуда взялся этот вопрос. Он странно смотрит на меня — а потом смеётся. — Что? — Ну, получается, чтобы отмерить нужное время, нам нужна целая куча этих часов: одни на десять минут, другие на час, третьи на тридцать минут. И название такое дурацкое — песочные. — Думаю, есть и другие названия, — отвечает он, всё ещё улыбаясь. — В Галлии их называют «саблье». Это от слова «сабль» — песок. Звучит изящнее, согласись. — Саблье, — повторяю я, пробуя слово на языке. — Звучит как что-то из десертов. Саблье — может быть, пирожное такое? — А в Страннополье их называют «зандлопер», — продолжает Марк. — Переводится ещё буквальнее: «песочный бегун». Потому что песок бежит. — Так логичнее, — признаю я. — Может, мне стоит называть их по-другому? «Песочный бегун» звучит почти поэтично. — В королевской библиотеке наверняка есть книга об их истории, — предполагает Марк. — Можешь поискать. Уверен, там много всего интересного: первые песочные часы, кто их изобрёл, где применяли. Моряки, например, использовали их для навигации. — Я знаю, что мне полагается больше проводить времени в библиотеке, — я морщусь, — но ты же знаешь: я не могу сосредоточиться на чтении, если речь не о кулинарных рецептах. — Знаю, — соглашается он. Кухня постепенно наполняется запахом свежей выпечки, и у меня начинает урчать в животе. Каждый раз я забываю поесть перед тем, как идти на кухню, хотя давно должна была запомнить: процесс приготовления нередко занимает часы. Замечаю, что Марк пристально на меня смотрит. — Что? — Ты просто очень предсказуема, — говорит он. — Надеюсь, это хорошо. — Да, это хорошо, — его улыбка становится шире. Он подходит к духовке, открывает дверцу, прихватывает полотенцем противень и аккуратно вынимает его, ставя на деревянную подставку. Круассаны — золотисто-коричневые, почти медные в свете лампы — лежат ровными рядами, поблёскивая маслянистой корочкой. Он накрывает их кухонным полотенцем, чтобы остывали медленно и равномерно. — Хочу попробовать прямо сейчас, — говорю я. — Я знаю, — усмехается он. — Нужно подождать, пока остынут. Иначе сожжёшь язык и не почувствуешь вкуса. — Выглядят потрясающе! — подхожу ближе и прислоняюсь к столу, опираясь на руки. Марк осторожно берёт один круассан и отламывает кончик. Из места разлома поднимается пар, тонкий и прозрачный, но он не заслоняет мягкую, пушистую, слоистую мякоть внутри. Он протягивает мне отломанный кусочек. Точно так же, как я протягивала ему пальмье вчера вечером. Я чуть не обжигаю язык, но это того стоит. Сладкий, маслянистый вкус наполняет рот, и у меня снова урчит в животе. — Похоже, тебе понадобится ещё несколько круассанов, — усмехается Марк. — И хотя бы одна булочка с изюмом, когда они будут готовы, — добавляю я. — Артуру они, наверное, тоже понравятся. Я ему оставлю. — Ты же знаешь, что иностранным поварам не разрешают делиться выпечкой с кем попало, — напоминает он. — Ты не совсем иностранный повар, — тихо говорю я. — Наверное, нет. На душе становится тепло. Я здесь, на кухне, с Марком, и ничто не помешает нам проводить каждый вечер этой недели вместе. Нужно только постараться не думать о том, что скоро он уедет. По крайней мере, пока он здесь. |