Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 33 – Виктор Алеветдинов

Невидимые цикады молчали. Не лгал. Дыра была настоящей.

— А что помните?

— Что любил.

— Как?

Он посмотрел на кисть.

— Непрактично.

— Хорошее начало. Ещё.

Хань Юй положил кисть.

— Зелёный рукав. Запах мокрых слив. Воробей на моей шляпе. Помню, что было страшно. Не как перед судом. Лучше. Будто страх открывал окно. Я написал признание ночью, потому что днём был чересчур разумен.

Вот это было живое: обрывки, неловкость, страх, открывающий окно. Не гладкая форма. Человек.

— А потом?

— Проснулся, и признания не было. Знал, что оно моё. Но когда пытался вспомнить имя, в голове появлялась строка: «Адресат будет установлен при благоприятном развитии обстоятельств».

Вэй поднял взгляд.

— Как в моём свитке.

— Ваши стихи изменились сразу?

— Они стали лучше продаваться. Раньше были чересчур личными. Теперь подходят всем.

Сяо-Лань взяла один свиток.

«Пусть ваша совместимость будет подтверждена временем, роднёй и надлежащими печатями».

— Ужас.

— Да, — сказал поэт тихо. — Но за них платят вовремя.

Сяо-Лань почувствовала тяжёлую злость. У Хань Юя украли не письмо, а способность быть неправильным рядом с конкретным человеком. И оставили полезность.

— Вы хотите вернуть признание?

— Мне сказали, что так лучше. Я страдал. Теперь работаю. Не жду у мостов. Не покупаю сливы в дождь.

Сяо-Лань услышала почти мёртвый стрёкот.

— А вам нравятся ваши тосты?

Хань Юй посмотрел на свиток. Кисть дрогнула, капля чернил упала на слово «умеренную».

— Нет.

Цикады смолкли.

Сяо-Лань мягко забрала кисть, пока он не сломал её.

— Кто сказал, что так лучше? — спросил Вэй.

— Не помню лица. Серый халат. Мягкий голос. Он сказал: «Людям станет легче читать вас, если в ваших словах будет меньше вас».

— Су? — спросила Сяо-Лань.

— Не знаю. Имя исчезло, когда я попытался записать. Это было у моста фонарей. Я ждал… — Он нахмурился. — Кого-то. Не помню.

Сяо-Лань положила перед ним чистый лист.

— Напишите не тост. Что угодно.

— Я не могу.

— Если выйдет опять квитанция, мы будем знать, насколько глубока кража.

Хань Юй долго сидел неподвижно. Потом написал:

«Когда дождь начинается над сливами, я всё ещё поворачиваюсь, чтобы укрыть кого-то своим рукавом».

Сяо-Лань нахмурилась. «Кого-то» было пустой дырой, не человеком. Но строка дышала: слабая, неровная, больная.

Живая.

Вэй положил рядом защитную пластину. Строка вспыхнула зелёным, потом серебряным.

— Остаточный след первичного признания. Его можно использовать для поиска.

— Вы правда можете вернуть его? — спросил Хань Юй.

— Мы попробуем найти того, кто украл.

— А если я вспомню и станет больно?

— Станет, — сказала она честно.

Поэт кивнул.

— Тогда ищите.

На мосту фонарей зажигались пожелания счастливых союзов, долгих браков и умеренной страсти после второго года совместной жизни. Вэй держал пластину с живой строкой в футляре. Сяо-Лань молчала, и он не торопил.

— Ему оставили работу, речь, репутацию, даже пользу, — сказала она наконец. — А забрали одну неправильную боль.

— И вместе с ней источник подлинности.

— Это почти человеческий вывод.

— Экспертная оценка.

В футляре тихо светилась строка Хань Юя: «Я всё ещё поворачиваюсь…»

Сяо-Лань впервые подумала: потерять искренность — это не стать спокойным. Это перестать поворачиваться.

Бумажные сваты напали у середины моста.