Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 46 – Виктор Алеветдинов

Печать «совместимы в конфликте» лежала между ними на заявлении.

— Очень оскорбительный документ, — сказала Сяо-Лань.

— Он будет обжалован.

— Вы правда не умеете принимать поражение.

— Неверное решение не становится поражением из-за печати.

— Скажите это двум тысячам забытых невест.

Она пожалела сразу.

Вэй не ответил. Вода плеснула о камень.

— Я не должна была.

— Должны были.

— Не облегчайте мне вину. Это раздражает.

— Я не облегчаю. Вы сказали правду.

— Правда тоже умеет бить ниже рёбер.

— Да.

Сяо-Лань замолчала. За упрямством Вэя стоял страх ошибиться так, чтобы пострадал тот, кто пришёл за защитой.

— Почему вы стали чиновником?

Вэй долго смотрел на воду.

— Из-за матери. До моего рождения семья настояла на её брачном договоре. Муж был подходящий: родословная чистая, имущество устойчивое, характер умеренный. Всё оформлено правильно.

— Ваш отец?

— Нет. Первый муж.

Он говорил ровно, но Сяо-Лань слышала в этой ровности закрытую изнутри дверь.

— Он получил от неё обещание верности и послушания. Формально добровольное, фактически — под давлением семьи. Когда она попыталась расторгнуть договор, Палата признала прежнее согласие действительным. Ей пришлось доказывать, что страх не был согласием.

— Доказала?

— Через три года.

Сяо-Лань закрыла глаза. Три года — достаточно, чтобы сердце устало и поверило в собственную вину.

— Что потом?

— Она ушла. Встретила моего отца: писца в провинциальной управе, небогатого и неподходящего. Но он первым спросил, чего хочет она, а не её семья.

— Мать говорила, что закон спас её чересчур поздно, но всё-таки спас. Без закона первый муж оставил бы её у себя, семья вернула бы обратно, соседи сказали бы терпеть. Только печать и решение суда дали ей право уйти.

— Поэтому вы верите в форму.

— Да. Верил. Нет, верю. Просто теперь видел, что та же форма могла удержать других.

Злость Сяо-Лань не исчезла — стала точнее.

— Вы боитесь, что если закон окажется грязным, то спасение вашей матери тоже станет ложью.

Он резко повернул голову. Она ждала возражения, но Вэй молчал. Это было его честностью.

— Я не хотела…

— Хотели.

— Да. Хотела. Но не так.

— Вы часто бьёте точно, а потом жалеете о глубине.

— А вы часто говорите как протокол, а потом оказывается, что под ним человек.

— Это обвинение?

— Пока наблюдение.

Вэй посмотрел на реку.

— Мать умерла, когда мне было шестнадцать. Отец сказал: её пугали не чувства, а обещания, которые нельзя забрать назад. Я решил делать обещания точными, чтобы никто не мог использовать чужое «да», сказанное от страха.

Сяо-Лань долго молчала.

— Хорошее решение.

Он взглянул с недоверием.

— Вы не добавите, что оно превратило меня в человека, который боится лапши после заката?

— Добавлю завтра. Сегодня насмешки закончились.

Краешек его рта едва дрогнул. Не улыбка, но предвестие.

Сяо-Лань отвернулась к воде — и увидела свет.

Сначала он казался отражением фонаря. Потом поднялся против течения: серебряная фраза, за ней вторая, третья, десятая. Они плыли, как бумажные рыбки, но вода их не размывала.

Вэй уже стоял.

— Что это?

Ближайшая фраза повернулась:

«Я боялась сказать, что не хочу быть хорошей дочерью ценой своей жизни».

Другая:

«Я любил тебя до договора, но после печати забыл, как это было».

Третья:

«Не отдавай моё нет».