Книга Когда мотылек полюбил пчелу, страница 103 – Пеппер Винтерс

Все было таким холодным.

Пальцы моих ног, рук… даже кости.

По жилам у позвоночника будто бы не кровь текла, а чистейший лед.

Я поежился и обхватил себя рукам. Зубы застучали. Ужасающее, какое-то погребальное чувство потери и тоски по дому душили меня.

Мне хотелось вернуться туда, откуда я выбрался. Хотелось стать тем, кем я был на самом деле.

Мышцы заныли. Сквозь затуманенный разум прорвался вопрос.

Кто я такой?

Я… я не помню.

Наполнившееся наконец сердце вновь сделалось пустым. Все, что вспомнил я в той бесконечной бездне, разлетелось на осколки, растворилось в дыме.

Видения серебристых звезд и девушка, чьи пальцы блестели солнечным светом… я свернулся в клубок, отчаянно застонав.

Я снова опустел.

Потерянный, одинокий и до костей продрогший.

Меня коснулся мех. И мокрый нос. Тихий жалобный рык заставил меня открыть глаза.

Я моргнул – зрение отказывалось сфокусироваться. Но оно наконец вернулось ко мне. И я посмотрел прямо в глаза альфы.

Тело дернулось – так он стоял близко. Так нависал надо мной.

Прежде полные тепла желтые глаза лидера моей стаи сияли недоверчивым золотом. Волк оскалился, показав черные и розовые десны. Зарычал и опустил голову, направив на меня острые витые рога.

— С-салак? – прокашлял я.

Горло болело, словно я не пил несколько дней. Я облизал сухие, потрескавшиеся губы и внезапно осознал, как же хочу пить. Целую реку бы выпил. Жажда захватила меня с такой же яростью, с какой смотрел на меня сейчас альфа. Он смотрел на меня так, словно никогда не спасал мне жизнь и не приглашал в свое логово.

Конечности перестало терзать льдом, и я скривился и встал на колени. Сердце заколотилось сильнее, будто двигаться – это для моего тела невиданная роскошь. Дрожа, я протянул руку волку.

Я чувствовал себя таким целым и таким настоящим… но теперь внутри меня вновь зияла знакомая забывчивость. Однако волков я помнил. И я должен был дотронуться до Салака, почувствовать шерсть пальцами, убедить себя в том, что меня покинули не все.

Салак склонился вперед, прижав уши и все еще рыча. Он понюхал мои пальцы, качнул головой и уставился на меня в недоумении.

Холод внутри меня наконец начал таять: я вновь почувствовал потоки тепла. Силы тоже прибавилось, и я сел поудобнее, попрямее. Положил руку на колени и сглотнул – на языке будто бы лежал песок.

— Это я, Салак, – я нахмурился. – Мне лучше. Я… кажется, лихорадка наконец прошла.

Волк фыркнул и снова меня обнюхал.

И я позволил ему сделать это. Не стал гладить по голове, хотя очень хотелось. Возможно, Салак вел себя так странно, потому что я болел слишком уж сильно? Может, неприятный запах лихорадки привлек сюда других хищников, которые посчитали, что стая Салака ослабла и ее можно легко победить?

Я занервничал и обернулся на черную глотку пещеры, у которой сидели остальные члены стаи: в свете луны уши их походили на частокол. Даже щенки смотрели на меня с недоверием, без своей обычной радости.

Сердце сжалось.

Я не хотел так сильно их пугать.

— Я в порядке, – я улыбнулся. – Правда.

В груди резко кольнуло, и я опустил взгляд… и затем замер от шока.

В последние мгновения ясности перед тем, как потерять сознание, я осознавал, что грудь мою покрывала кровь. В боку зияла дыра – я не помнил, как получил эту рану.