Книга Не ругайся, адвокат, страница 5 – Ария Янтарь

Священник — молодой, с жидкой рыжеватой бородёнкой и красными от постоянного холода руками — бормотал что-то про царствие небесное и про то, что смерть есть обретение вечной жизни. Я слушала его голос, но слова не достигали сознания. Обретение чего? Покоя? У Руслана никогда не было покоя. Он гонял по ночам на своей убитой машине с пробитым глушителем, чтобы я могла есть нормальную еду, а не лапшу три раза в день. Он вставал в пять утра, тащился через весь город, чтобы отвезти меня на тренировку, потому что боялся — вдруг я одна не дойду, вдруг что-то случится. Он засыпал за рулём на светофорах и никогда не жаловался. Ни разу.

Я не верила в бога. Руслан тоже не верил. Но почему-то мы оба носили крестики. Он — потому что бабушка заставила перед смертью. Я — потому что он попросил. Сказал тогда, три года назад: «Надень, дурында, пусть будет. Хуже не сделает».

Людей на похоронах было мало — человек десять, не больше. Я пересчитала их механически, просто чтобы занять голову чем-то, чтобы не думать. Тётя Вера с дядей Колей — эти двое держались чуть в стороне, перешёптываясь и поглядывая на меня. Две соседки из общежития, где мы раньше жили, — пожилые бабки, которые вечно лезли не в своё дело, но хотя бы принесли с собой живые гвоздики. Тренер из моего зала — дядька лет сорока, битый жизнью, с разбитыми бровями и огромными ладонями, который молча постоял у гроба, покачал головой и отошёл в сторону. Пара ребят с автостоянки, где Руслан подрабатывал — молодые, хмурые, видно было, что им неловко и они не знают, куда деть руки. И всё.

У брата не было девушки — не успел. Не было близких друзей, потому что все его друзья остались в прошлом, когда он ушёл в гонки. Или он их отшил сам — не хотел, чтобы кто-то видел, как он выживает. Или они отшили его — перестали звонить, когда поняли, что денег взаймы он больше не даёт. Я не знала. Я знала только одного человека, который должен был стоять здесь, у этой могилы, плечом к плечу с нами. Лучший друг, мать его. Тот, о ком Руслан говорил с болью в голосе, когда был пьян. «Артур выбился в люди, — шептал он тогда, глядя в потолок нашей съёмной однушки. — А я так и остался. Ни туда, ни сюда».

Тот, кто не пришёл. Или ещё не пришёл? Я оглянулась на кладбищенские ворота — там было пусто. Только серый бетон и хлещущий по лужам дождь.

Тётя Вера подошла ко мне, когда священник закончил и люди начали потихоньку расходиться. Она вытирала сухие глаза мятым платочком и вздыхала так театрально, будто репетировала эту роль всю жизнь. Жалкое зрелище, слёз-то не было. Я заметила это сразу, потому что сама не могла заплакать и искала в других подтверждение, что это нормально — стоять у могилы брата с сухими глазами. Тётя Вера смотрела на меня, и в её взгляде читалась жалость, от которой хотелось блевать.

— Катенька, — начала она. — Мы тут с дядей Колей подумали. Квартира Руслана пустует. Ты же всё равно к нам переезжаешь, зачем добру пропадать? Покупатель есть, хороший, триста тысяч дают.

Сначала я не поняла. Слово «квартира» долетело до моего сознания с задержкой. Триста тысяч. Она сказала триста тысяч. Прямо здесь. Прямо сейчас. Над свежей могилой.

— Что? — переспросила я неуверенным голосом. А вдруг послышалось? Не могут же они быть настолько наглыми и бессовестными.