Книга Супружеская бизность, страница 62 – Любовь Перуница

Когда мы выходим на улицу, холодный осенний воздух бьёт в лицо.

Люди идут мимо, разговаривают, кто-то смеётся. У них обычный день.

Я стою на ступеньках и смотрю на дорогу.

Элина рядом молчит. Потом тихо говорит, прикоснувшись к рукаву куртки:

— Андрей…

Я поворачиваюсь. Жена смотрит на меня так, будто боится услышать ответ.

— Они правда могут забрать детей?

Я несколько секунд ничего не говорю. Думаю. Мне бы хотелось обнадёжить любимую женщину: сказать — нет, убедить, что это всё формальности. Но Звонарёва права — этим я только подпитаю наши иллюзии.

Но я не могу. Мы должны посмотреть правде в лицо.

— Не знаю, — говорю я.

Она закрывает глаза. Я вижу, как у неё дрожат пальцы, а в уголках глаз копится слеза.

— Но мы узнаем. Найдём адвокатов и со всем справимся. Послушай, Элина, — Беру её лицо в руки. — я никому не позволю забрать наших детей.

К вечеру того же дня дом снова наполняется звуками, но это уже не та обычная домашняя возня, от которой устаёшь и раздражаешься. Тишина почти зловещая, этакое затишье перед бурей. Катерина привозит детей из школы и садика, помогает Алисе снять куртку, шапку, по привычке спрашивает, не нужно ли ещё что-то сделать, но по лицу Элины, наверное, понимает, что лучше исчезнуть быстро и незаметно.

— Я тогда пойду, — говорит она тихо. — Если что, на связи.

— Спасибо, Катя, — отвечает Элина.

Я стою в прихожей, принимаю у Артёма рюкзак, и он вдруг так испуганно на меня смотрит, будто я не отец ему, а директор школы, к которому вызвали после драки. Полина проходит мимо нас молча, скидывает ботинки так, что один улетает под банкетку, и сразу идёт к лестнице.

— Стоять, — громко рявкаю я, не в силах сдерживать эмоции.

Она оборачивается медленно, с таким лицом, от которого у меня в последнее время внутри всё сводит. Слишком взрослым для четырнадцати лет лицом, слишком колючим.

— Мы вечером поговорим, — добавляю уже спокойнее. — Все вместе.

— О чём ещё? — бросает она. — Мало сегодня поговорили?

— Полина, — тихо, но жёстко говорит Элина. — Не начинай.

— А я не начинаю. Это вы всё время начинаете.

Она уходит наверх, и по её походке видно — ждёт, чтобы её остановили. Но у меня нет сейчас ресурса на словесные перепалки через лестницу. Артём вжимает голову в плечи, Алиса смотрит то на меня, то на мать, и я понимаю, что этот разговор нельзя откладывать до ночи. Если отложим — расползётся, как всё у нас расползается. Сначала в мелочь, потом в катастрофу.

— Сначала ужин, — говорю я. — Потом сядем и поговорим.

Никто не спорит.

Это тоже нехороший знак.

* * *

За ужином почти неслышно звона ложек. Даже Егор, как назло, сидит в своём стуле тихо, только ковыряет кукурузу, жуя по одному кусочку, и временами недовольно мычит. Обычно Алиса рассказывает что-нибудь про садик, Артём гремит стаканом, Полина сидит в телефоне и получает замечания. Сегодня все едят как в гостях у чужих людей.

Элина ставит на стол чайник и поворачивается ко мне.

— Может пора? — спрашивает вполголоса.

— Да.

Я сам не знаю, почему от одного этого короткого слова во рту становится горько.

Когда дети заканчивают есть, я прошу:

— Давайте все немного соберёмся с мыслями, есть пара моментов, которые нам нужно обсудить. Это займёт пять — десять минут.

— На десять, — мрачно говорит Полина, вставая со стула.