Книга Супружеская бизность, страница 73 – Любовь Перуница

— Она сказала, что мы оба тонем, — говорю я, не глядя на него.

— Кто?

— Семейный психолог.

Марк впервые за весь разговор меняется в лице. Не сильно, но я замечаю. Чуть плотнее сжимаются губы, чуть холоднее становится взгляд.

— И как вам эта мысль?

— Не знаю. Вроде правильная. А вроде…

— А вроде снова делает вас ответственной не только за себя, но и за взрослого мужчину рядом с вами.

Я поднимаю на него глаза.

— Вы специально так формулируете?

— Я специально возвращаю вас к реальности. Вы устали, Элина. Вы на грани. Ваши дети в кризисе. У вас проблемы с опекой. Муж эмоционально недоступен бо́льшую часть времени. И в этой ситуации вам предлагают думать о том, как, наверное, непросто ему. Я не говорю, что ему легко. Я говорю, что вы не обязаны сгорать, чтобы это компенсировать.

Он произносит это спокойно, без нажима. Но слова ложатся куда-то очень глубоко, в то место, где я давно уже боюсь признаться себе, насколько мне хочется хоть раз не быть взрослой, не быть сильной, не быть той, которая всё удерживает.

— Я не хочу сгорать, — тихо говорю я.

— Тогда не горите.

— Это так просто звучит.

— А сложным это делаете не вы, а ваша привычка всегда выбирать не себя.

Я нервно усмехаюсь.

— Вы говорите так, будто я эгоисткой должна стать.

— Нет. Я говорю о границах. О праве на кислород. Женщина, которая не спит ночами, работает, держит дом, детей, мужа и ещё пытается выглядеть собранной, имеет право однажды сказать: «Мне плохо. Я так больше не могу».

— Я говорю это почти каждый день.

— И что в ответ?

Я молчу, потому что в ответ обычно всё одно и то же. Андрей хмурится, раздражается, обещает что-то, потом уезжает, задерживается, уходит в телефон, в работу, в мастерскую, куда угодно, только не туда, где я живу со своей правдой.

— Вот именно, — мягко говорит Марк. — Вас не слышат.

Сжимаю пальцы, чтобы не расплакаться так рано.

— Иногда мне кажется, что я стала плохой матерью.

— Почему?

— Потому что всё время злая. Уставшая. Потому что мне хочется тишины больше, чем объятий. Потому что когда дети начинают одновременно что-то требовать, у меня внутри только одна мысль — исчезнуть на час. Или на сутки. Или на неделю.

Я жду привычного: «Это нормально», «вы выгорели», «вы не виноваты». Но Марк говорит иначе.

— А в какой момент времени вы стали такой?

Я медленно поднимаю голову, не веря своим ушам

— Что?

— С кем рядом вы перестали чувствовать себя живой женщиной, а стали функцией? Мамой. Организатором. Диспетчером. Скорой помощью. С кем рядом вы утратили ощущение себя?

У меня сразу перед глазами муж. Андрей последних лет — это всегда занятый, всё время мысленно где-то ещё, всегда уставший, всегда как будто чуть в стороне. Андрей, который не замечает, когда я стригусь. Андрей, который считает, что если в доме есть деньги, значит, всё хорошо. Андрей, который ночью переворачивается на другой бок, пока я качаю ребёнка.

— Я не знаю, — вру я.

Жду, когда психолог начнёт меня ловить на враньё, но тот лишь слегка прищуривается.

— Знаете, иногда я думаю, что, если бы мы не были женаты, я бы не выбрала его снова, — говорю я наконец и сама пугаюсь своих слов.

Вот оно. Сказано вслух.

В кабинете становится как будто тише.

— Это важная мысль, — произносит Марк.

— Это ужасная мысль.