Книга Адмирал Империи – 62, страница 39 – Дмитрий Коровников

Но и русские стреляли и таранили — таранили может не так часто, но стреляли точнее. Единая «линия», бьющая по целеуказанию «Паллады», работала как молот: один корабль, другой, третий — поочерёдно, методично, выбирая цель, сосредотачивая огонь, пока щиты не рухнут, и переходя к следующей. Крейсер «Акхисар», шедший в голове «конуса» Рейса рядом с «Барбарос Хайреддином», получил общий залп восьми вымпелов, положенных точно по фронтальной зоне. Щиты не выдержали. Плазма ударила в корпус, прогрызла обшивку, добралась до внутренних отсеков. «Акхисар» окутался облаком вырывающейся атмосферы, потерял ход и начал медленно дрейфовать — тёмный, безжизненный, с погасшими огнями.

— Рейс-паша, — голос командира крейсера «Мусул» ворвался в османский эфир, — «Акхисар» потерян! Мы теряем преимущество!

— Держать строй! — рявкнул Рейс с мостика «Барбарос Хайреддина». Его линкор тоже уже горел — зона щитов просела, и нимидийская броня левого борта была изъедена попаданиями. — Не ломать построения! Продолжаем давить!

Но давить было уже нечем. «Конус» Рейса, вгрызшийся в русскую «линию», потерял остриё — головные корабли выбиты или повреждены и свою пробивную мощь, превратившись из клина в рыхлое, бесформенное скопление, которое русские методично расстреливали со всех сторон.

И тут в эфир вошёл сам Бозкурт.

Хромцова не слышала его — но его слышал Рейс, и слышал Дерьяоглу, и слышал каждый капитан в Южном космофлоте вторжения. Потому что адмирал-паша Ясин Бозкурт вышел на общий командный канал, и его голос — хрипловатый, гортанный, обычно негромкий — на этот раз звенел от ярости:

— Рейс! Дерьяоглу! Отходите! Немедленный отход! Всем кораблям — разрыв дистанции! Перегруппировка!

Капитан Озтюрк, стоявший рядом со своим адмиралом, видел то, чего не видели адмиралы в бою: Бозкурт вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что кожа обивки треснула под его пальцами. Лицо старика, обычно невозмутимое, потемнело, и жилы на висках вздулись, как канаты. Он не просто злился. Он был в бешенстве — холодном, глубинном бешенстве человека, который привык побеждать и впервые за долгое время столкнулся с тем, что победа не даётся по первому требованию.

— Две дивизии, — процедил он сквозь зубы, ни к кому не обращаясь. — Семьдесят вымпелов. Против жалкой горстки гяуров. И они не смогли прорвать.

— Русские сомкнули «линии» и ударили во фланг, — осторожно заметил Озтюрк. — Хромцова выбрала момент точно.

Бозкурт повернул голову, и его взгляд — тёмный, жгучий, как раскалённый уголь — остановился на капитане. Озтюрк непроизвольно отступил на шаг.

— Я это вижу, капитан, — голос Бозкурта упал до шёпота, и от этого шёпота стало страшнее, чем от крика. — Не нужно мне объяснять, что сделала Хромцова. Нужно объяснить, почему мои адмиралы позволили ей это сделать.

Озтюрк промолчал. Мудро с его стороны…

…Корабли двух османских дивизий отходили — огрызаясь залпами, утаскивая на магнитных тросах тех, кто потерял ход. Наши их не преследовали.

В секторе сражения остались летать обломки одиннадцать османских кораблей — в основном лёгкие галеры, сгоревшие в таранных атаках, но также крейсер «Акхисар» и ещё один крейсер с погасшими реакторами — были уничтожены. Ещё четырнадцать повреждённых вымпелов османов оттягивались к основным силам Бозкурта — латать щиты, заваривать пробоины, менять сгоревшие трансляторы.