Книга После развода с генералом-драконом. Хозяйка чайной у Северных ворот, страница 10 – Нина Тимолаева

Первая — чайную у Северных ворот ей отдали не просто так.

Вторая — тот, кто положил эту печать к ключам, либо очень ошибся, либо пытался предупредить её о чём-то, чего она пока не понимала.

Карета катила дальше, в сторону ветра и новой жизни, а металл в её руке оставался странно тёплым, словно помнил чей-то чужой огонь.

Дальше, за занесёнными улицами, уже поднимались Северные ворота.

И почему-то впервые за весь этот страшный вечер Аделина почувствовала не только боль.

Ещё и интерес.

Что-то в этой истории было не закончено. Что-то начиналось именно сейчас.

Северные ворота не встречали — они испытывали.

Карета ещё не успела остановиться, а ветер уже ударил в стенки так, будто проверял, кто приехал и надолго ли. Он был не тем мягким снеговым ветром, что кружит над садами богатых домов, а упрямым, северным, пахнущим дымом, мокрым деревом, конской сбруей и далёким металлом. За занавеской мелькнули тёмные арки ворот, башни с узкими окнами, цепь фонарей, бледных на рассвете, и длинная полоса дороги, где снег был не белым, а серым от бесконечных колёс, сапог и полозьев.

Карета качнулась в последний раз и встала.

— Приехали, госпожа, — глухо сказал кучер.

Он не обернулся. Видимо, ещё в доме Эствудов ему объяснили, что вопросы задавать не нужно.

Аделина не спешила открывать дверцу. Она на мгновение прижала ладонь к медной печати, лежавшей у неё в кармане, — не потому, что ждала от неё ответа, а потому, что металл странно успокаивал. Тяжесть вещи в руке помогала удерживать мысли в порядке. Сначала выйти. Осмотреться. Понять, что ей действительно досталось. Потом уже решать, как жить дальше.

Она подняла защёлку и ступила в снег.

Холод сразу пробрался под подол платья, но взбодрил лучше любых сильных слов, которые она могла бы сказать себе в утешение. Перед ней стояла чайная.

Первое впечатление было простым и неприятным: дом обидели.

Не время, не непогода, не бедность сами по себе — именно обидели, а потом бросили. Двухэтажное здание из тёмного камня и старого дерева стояло чуть наискосок к улице, так, будто когда-то нарочно поворачивалось лицом к воротам, к дороге, к людям. Теперь же оно словно устало держать спину. Крыша над правым крылом просела, резной козырёк над входом был сколот, вывеска на цепях перекошена, и на ней под слоем снега едва читались поблёкшие буквы: «Чайная у Северных ворот».

У боковой стены громоздились пустые бочки, одна створка ставни висела криво, а на узком крыльце намело такой сугроб, будто внутрь давно никто не входил по своей воле.

Кучер спрыгнул с козел и поставил на снег её дорожный сундук.

— Дальше сами? — спросил он без грубости, но и без желания задерживаться.

Аделина оглянулась на улицу.

И тогда поняла, что дом обидели — а место выбрали блестяще.

Перед Северными воротами уже просыпалась жизнь. Из-под арки, ещё тёмной от ночи, выезжали сани с дровами. Слева, у длинного навеса, двое солдат в шерстяных плащах проверяли у возчика бумаги, и тот ругался так выразительно, что было ясно: спор у них идёт не первый раз. Чуть дальше женщина в меховом жилете разворачивала лоток с горячими лепёшками, и к ней уже тянулись люди — сонные, зябкие, раздражённые. Под стеной башни стояли трое купцов в дорожных шапках, один из них оживлённо махал руками и показывал куда-то в сторону рынка. Через улицу мальчишка таскал ведра к конюшне. А за всем этим безостановочно шёл поток — не нарядный, не парадный, а настоящий.