Книга Во власти греха 2, страница 16 – Ния Экс

— Ты завалил сессию ради меня?

— Ради тебя, — я открываю глаза, смотрю на неё. — Ты тогда встречалась со святошей, и я думал, что если буду рядом, ты заметишь меня. Но ты только злилась. И я продолжил злить тебя, потому что это было единственное, что я умел.

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу что-то новое. Не злость, не обиду. Понимание.

— Ты идиотина, — на выдохе говорит Соня.

— Знаю.

— Самый большой идиот.

— Знаю.

— Я ненавидела тебя два года.

— Знаю, — я улыбаюсь. — И это было неприятно, мягко говоря.

— А сейчас… — она приподнимается на локте, смотрит мне в глаза. — Сейчас я не ненавижу.

— А что ты чувствуешь?

Софья молчит. Смотрит на меня, и я чувствую, как её рука сжимает мою. Потом она наклоняется и целует меня. Не страстно, не жадно. Спокойно, мягко, будто у нас впереди целая вечность.

— Это, — шепчет она, отрываясь. — Вот что я чувствую.

Я обнимаю её, прижимаю к себе. Она утыкается носом мне в шею, и я ощущаю, как её дыхание становится ровным.

— Демьян, — говорит она сонно.

— Мм?

— У тебя есть ещё презервативы?

— Есть, — я целую её в макушку. — Вечером Вадим съебется в спортзал, и у нас будет время.

— А если он не уйдёт?

— Уйдёт, — я закрываю глаза. — У него тренировка в семь.

— Сейчас почти шесть, — напоминает она.

— Значит, скоро уйдёт, — я глажу её по спине, чувствуя, как Соня расслабляется.

— А если он опять будет играть?

— Тогда я выкину его компьютер в окно, — обещаю я.

Хорошева смеётся — тихо, сонно, и я чувствую, как её тело становится тяжелее. Она засыпает. В моей постели. В моей квартире. С моими руками на её спине.

Я смотрю в потолок и улыбаюсь. За стеной тихо — Вадим, наверное, всё-таки проиграл и ушёл горевать, распивая чай с ромашкой и шалфеем. В комнате пахнет Хорошевой — цветами, сладостью, чем-то таким, что я не могу назвать.

— Всё, что ты говорил… про то, что я твоя. Про то, что ты меня ждал. Это серьёзно?

Я смотрю на неё. На её растрёпанные волосы, на губы, припухшие от поцелуев, на родинку на ключице, которую я целовал минуту назад. И понимаю — никогда в жизни я не был так серьёзен.

— Серьёзно, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. — Соня, я никогда не был так серьёзен ни с кем.

Она молчит, и я чувствую, как её пальцы дрожат в моей руке.

— Я не умею говорить красиво, — продолжаю я, потому что если сейчас замолчу, то, наверное, никогда не скажу. — Я не святоша, не поэт. Я качок с татуировками, который два года бесил тебя, потому что не знал, как ещё подойти. Я приходил к тебе по ночам в маске, потому что боялся, что ты выгонишь меня, если увидишь лицо. Я ревновал тебя к каждому, кто смотрел в твою сторону. Я храню открытку, которую ты мне подарила в лагере, под матрасом, потому что это единственное, что у меня от тебя было всё это время.

Она слушает, не перебивая. Её глаза блестят, и я не знаю — от слёз или от света лампы.

— Я хочу, чтобы ты была рядом, — говорю я. — Не по ночам. Не в тайне. А всегда. Я хочу, чтобы твои вещи висели в моём шкафу. Чтобы ты пила свой чай по утрам на моей кухне. Чтобы засыпала в моей постели и просыпалась в ней же. Я хочу, чтобы Вадим наконец съехал, потому что ему станет невыносимо смотреть на нас.

Она улыбается, и я чувствую, как её пальцы сжимают мои.

— И как ты собираешься этого добиться? — спрашивает она.