Книга Мама для дочери босса, страница 2 – Елена Валерьева

Я взяла швабру и хотела тихо уйти в соседний коридор. Правда хотела. Но не успела.

— Стоп, — бросил он, даже не глядя в мою сторону.

Я замерла. Пиарщица — тоже. Вообще все вокруг замерли. Потом он перевёл взгляд вниз: на ведро, на мокрый пол, на мои дешёвые кроссовки, на серую форму. И только после этого посмотрел мне в лицо.

Господи, какой же у него был взгляд. Не заинтересованный, не похотливый — хуже. Оценивающий. Как будто за три секунды он решил, сколько я стою, сколько неудобств создаю и как быстро меня можно убрать из кадра.

— Это что? — спросил он.

Администраторша тут же вытянулась:

— Простите, сейчас уберём.

Я усмехнулась. Вот всегда так. Будто я не человек, а случайно забытая табличка «Осторожно, мокрый пол».

— Вообще-то я тоже здесь стою, — сказала я.

Пиарщица побледнела. Администраторша, кажется, мысленно уже копала мне могилу. А он посмотрел прямо на меня с тем же ледяным спокойствием, будто я была не женщиной, а ошибкой логистики.

— Тогда скажите, почему вы моете пол именно сейчас, когда площадка подготовлена к съёмке?

— Потому что пол грязный именно сейчас, — отрезала я. — У грязи, знаете ли, нет уважения к вашему графику.

Где-то справа кто-то задохнулся. Я — тоже, но уже мысленно. Потому что мой рот иногда открывается быстрее инстинкта самосохранения.

Воронцов чуть наклонил голову.

— Смело.

— Честно.

— Грубо.

— По факту.

Он молчал ровно секунду, но эта секунда по ощущениям была длиннее моей прошлой зимы. Потом спросил:

— Как вас зовут?

— А зачем? В чёрный список вносить будете?

— Уже внесли, — процедила администраторша.

— Ева, — сказала я, не сводя с него глаз. — Ева Ланская.

— Ева Ланская, — повторил он. — Освободите помещение.

— А если я ещё не закончила работу?

— Закончите позже.

— У меня по графику сейчас этот этаж.

— А у меня по графику сейчас съёмка.

Я стиснула зубы. Ненавижу людей, которые уверены, что их «сейчас» важнее чужого «всегда».

— Поздравляю.

Пиарщица чуть не выронила планшет. Воронцов сделал шаг ко мне — не спеша, не повышая голос, но так, что я вдруг особенно остро почувствовала разницу между нами во всём. В деньгах, в власти, в праве сказать «уйдите» и ожидать, что мир немедленно подвинется.

— Поздравления оставьте себе, — сказал он негромко. — И заберите это.

Он кивнул на ведро. Это. Не «инвентарь», не «пожалуйста, уберите», не «ваши вещи». Просто — это. Во мне что-то тонко звякнуло. Я знала этот звук: так внутри ломается последняя вежливость.

— Вы всем людям так говорите? — спросила я тихо.

— Только тем, кто мешает работать.

— Я, между прочим, тоже работаю.

— Нет, — ровно ответил он. — Сейчас вы мешаете.

После таких фраз либо молчат, либо увольняются, либо делают глупости. Я, как всегда, выбрала третий путь.

— Интересно, — сказала я, чувствуя, как по позвоночнику поднимается злость, — вам не приходит в голову, что если бы кто-то вроде меня не мыл здесь полы, вы бы очень быстро заметили, чем пахнет ваше величие?

Тишина стала такой плотной, что ею можно было накрывать мебель. Кто-то отвёл глаза, кто-то, наоборот, уставился на меня с почти суеверным ужасом. А Воронцов смотрел так, будто впервые видел нечто мелкое, шумное и досадное, что всё же рискнуло укусить его за палец.

— Вы позволяете себе слишком много, — произнёс он.