Книга Фау-2, страница 127 – Роберт Харрис

«В ноябре, – подумал Граф. – Ее мог запустить я».

Фон Браун вытянул шею, вглядываясь.

— Все убрали, – с досадой заметил он. – Невозможно определить, какой нанесен ущерб.

Они пересекли мост и поехали вдоль Темзы. Река была серой и неспокойной, как Северное море. Впереди показалось здание парламента, с реющим над ним огромным «Юнион Джеком», ярким на фоне желтовато-серого неба.

— Каммлер, помнится, говорил, что оно уничтожено… – Граф наклонился вперед и обратился к водителю; его английский существенно улучшился за месяцы допросов у американцев. – Правда ли, что Пикадилли-серкус разрушена?

— Этим утром вроде была цела.

— А Лестер-сквер? Лондонский Тауэр? Три моста через реку? Разве не было попаданий в них?

Шофер глянул на него в зеркало:

— Кто-то вам навешал лапши.

Отсутствие явных повреждений в правительственных зданиях задело профессиональное достоинство Штейнхофа.

— О чем он говорит?

— Дает понять, что мы били главным образом в жилые дома.

— Не верю. Мы выпустили по Лондону больше тысячи ракет, и все были нацелены на центр города.

— Успокойтесь, Штейнхоф, – сказал фон Браун. – Война закончилась. Промахнулись, и к лучшему. Думаете, англичане были бы так же дружелюбны, попади мы в Букингемский дворец и убей короля?

Автомобиль припарковался у большого здания, на углу широкой подъездной дороги.

— Прибыли, джентльмены, – сообщил водитель. – Министерство авиации. – После чего добавил под нос: – Чтоб вам сдохнуть.

Кей находилась в коридоре, когда в сопровождении Майка по лестнице поднялись немцы: четверо мужчин в слегка поношенных штатских костюмах. Двое, держа шляпы, нервно теребили их и озирались так, словно не могли до конца поверить, что очутились здесь. В последние несколько лет деятельность ученых из Пенемюнде была фокусом ее бытия, и эти люди приобрели в ее воображении почти мифические черты, так что странно было увидеть их такими заурядными.

Флайт-лейтенант постучал и открыл дверь в зал совещаний. Немцы вошли. Последний повернулся и посмотрел на нее – мгновение человеческого чувства в мертвенном свете, – а потом исчез за порогом. Кей прошлась по коридору пару раз, прислушиваясь к монотонным мужским голосам. Потом вернулась в кабинет и выложила на стол привезенные из Медменхема фотографии, карты, схемы и стереоскоп. Села и стала ждать.

В комнате господствовал фон Браун. Он стоял у грифельной доски, засунув левую руку в карман пиджака, а в правой сжимал кусок мела. Говорил без бумажки. Иногда он поворачивался, чтобы написать химическую формулу или нарисовать диаграмму, а английские технические специалисты тщательно переносили их в свои блокноты.

В зале для совещаний становилось душно. Слишком много скопилось в тесном пространстве потеющих мужских тел, облаченных в плотные мундиры цвета хаки или сине-серую саржу, а в случае с гражданскими чиновниками – в «униформу» из черного пиджака и брюк в тонкую полоску. К исходу утра пришлось открыть окна, впустив внутрь шум городского транспорта.

Граф бесстрастно разглядывал фон Брауна, не вслушиваясь в слова. Он почти определенно был обязан этому человеку жизнью. В конце февраля фон Браун снова облачился в эсэсовский мундир и вывез соратников из Пенемюнде в колонне легковых машин и грузовиков. Они поехали на юг, в Нордхаузен, а потом еще южнее, в Баварские Альпы, постоянно следя за продвижением американцев на фронте. Ученые находились в горнолыжном отеле на границе с Австрией, когда узнали сначала про самоубийство Гитлера, потом про суицид Каммлера: группенфюрер приказал водителю съехать с дороги и остановиться, после чего застрелился. Неделю спустя инженеры сдались американцам и фон Браун сообщил, где искать пенемюндский архив, спрятанный им в шахте. Переговоры прошли гладко. Стороны заключили сделку. Более чем сотне ученых, Графу в том числе, предложили новую жизнь в США. Вскоре первой группе предстояло сесть в Гавре на корабль до Нью-Йорка, чтобы оттуда переехать в Нью-Мексико. Презентация для британцев была устроена чисто ради проформы, хотя сейчас, глядя на фон Брауна, в это сложно было поверить. Он соблазнял с талантом Дон Жуана; он всегда верил в то, о чем говорил в данную минуту.