Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
«Никогда этого не забуду», – думал ученый потрясенно, шагая с ребенком на руках вслед за Хохвальдом, который, поддерживаемый Ратайчаком, нес свою жену. Прежде всего они уложили Ирис в ее насквозь промокшем до колен платье на кушетку, и Хохвальд попытался отправиться за сухой одеждой, но Ирис обхватила его за шею руками и закричала, именем Господа умоляя не покидать ее. — Когда ты со мной, голоса нет, – всхлипывала она, и хотя Хохвальд не очень понял, о чем она говорит, тем не менее охотно исполнил ее просьбу. Так что Ратайчаку пришлось разбудить горничную (к слову, много времени это не заняло), чтобы освободить Ирис от мокрой одежды и отвести ее в постель, Марсель тут же занял место рядом, взяв руку Ирис в свою. Некоторое время бедняжка горячечно металась, а затем уснула в полном изнеможении, и только тогда князь рискнул тихонько отойти от ее ложа, чтобы поговорить с профессором. Тот в соседней комнате все еще укачивал дитя и при нарастающем свете дня все больше осознавал стесняющую его недостаточность костюма, однако, несмотря на это, пренебрегая всеми приличиями, свой пост не покидал. Впрочем, стоило Хохвальду выпустить руку Ирис, как она тут же запаниковала и хотела встать с кровати, так что князю пришлось приложить большие усилия, чтобы ее от этого отговорить. — Останься со мной, останься со мной, – молила она. – Если ты меня не удержишь, мне придется умереть… — Нет же, Ирис, любимая, нет – разве ты не знаешь, что необходима мне для счастья? Оставь наконец эту ужасную мысль… — Держи меня за руку, – стонала она. – Твоя воля сильнее, чем та, другая, которая заставляет меня умереть. И если ты не останешься со мной, меня ждет холодная, ужасная, безжалостная смерть! «Великий Боже, что же здесь произошло?» – думал Хохвальд потрясенно: он начал подозревать в своей жене душевную болезнь. Однако он выполнил ее просьбу: опустился на краешек кровати и крепко держал обе ее руки в своих ладонях, и она снова в изнеможении заснула. Горничная между тем привела нянечку, и вместе с ней они перенесли колыбель обратно в детскую, и Зигфрид как ни в чем не бывало продолжил сопеть дальше, словно и не был на волосок от гибели в морской пучине. Вчера Ирис не впустила горничную, даже чтобы переодеться, потому та сейчас закрыла жалюзи в спальне и немного прибралась в ней, достав при этом из кармана синего кретонового платья Ирис носовой платок, миниатюрную связку ключей и письмо, выложила все на ночной столик и тихо удалилась, в то время как Марсель оберегал сон жены и пытался осмыслить ошеломляющие впечатления за последние полчаса. Тут его взгляд упал на письмо, которое горничная оставила на ночном столике, и он тихонько высвободил правую руку, взял сложенную в несколько раз бумагу и с трудом, в зеленоватом полумраке, прочитал это предательское письмо, письмо Урии, опознанное Зигрид как послание Спини. Так вот в чем дело! Хохвальд не мог поступить иначе – он должен был обнять спящую и покрыть горячими поцелуями ее губы, лоб и щеки, при этом у него текли слезы, они падали на милое лицо, и он ничуть их не стыдился, не мог им противиться, и под этими слезами на прекрасное лицо спящей снизошел мир, а напряжение постепенно исчезло… Но наряду со слезами глубочайшего, потрясшего его сопереживания, в сердце Марселя Хохвальда поднялся и священный, пламенный гнев на существо, грубой рукой сорвавшее покровы с безгрешного бытия юной женщины, которую вплоть до сего часа любовь оберегала от горького плода познания. Кто сделал это так жестоко, так бесчувственно? То мелодраматическое обвинение против него самого… Оно распадалось в прах перед другими, он едва думал о нем, но рука, готовая смахнуть цветочную пыльцу с безупречных, блистающих крыльев этой души… Разве заслуживал такой человек чего-нибудь, кроме адского огня? И его сердце содрогнулось от низости, которую он счел причиной почти необъяснимого состояния Ирис, ибо что еще могло толкнуть ее – чистую, этически и религиозно безупречную – на ужасное, греховное деяние самоуничтожения и захватить с собой в это путешествие ребенка, ее собственную плоть и кровь, частичку и ее, и его, ведь с христианской точки зрения это обрекало душу на вечное проклятие! |