Книга Развод по жизненным показаниям, страница 5 – Амира Гиреева

— Падение давления! Пульс нитевидный! — кричит фельдшер, передавая нам окровавленное месиво, которое еще недавно было человеком.

— Во вторую шоковую, быстро! — командую я, перехватывая ручку каталки.

Мы вкатываем пациента в реанимационную. И тут двери за спиной с грохотом распахиваются — в помещение быстрым, уверенным шагом входит мужчина.

Высокий. Широкие плечи обтянуты темно-синей хирургической робой, под тонкой тканью угадывается мощная, тренированная в спортзале мускулатура. На лице — ни капли паники, только холодная сосредоточенность.

— Что у нас? — его голос, глубокий и властный, моментально вселяет уверенность, что на самом деле ничего страшного не приключилось.

Я оборачиваюсь и на секунду замираю.

У него острые скулы, заметная небритость, которая почему-то выглядит не как признак похмелья, а дизайнерское решение его личного стилиста. Но главное — глаза. Насыщенно-карие, почти черные, цвета горячего горького шоколада.

Он бросает на меня короткий, пронзительный взгляд и словно сканирует рентгеном.

— ДТП, открытая травма живота, подозрение на разрыв селезенки, перелом таза, — чеканю я, возвращаясь в реальность.

— Давление? — рявкает он, склоняясь над пациентом и быстро пальпируя живот.

— Восемьдесят на сорок. Падает.

— В операционную. Живо. Я вскрываю. Вы со мной, Соколова, — читает мою фамилию на бейдже. — И вызовите анестезиолога.

Мы переводим пациента в оперблок.

Начинается привычный, строгий ритуал. Мы с Тимуром Сергеевичем стоим у глубоких раковин в предоперационной. Молча, методично намыливаем руки до самых локтей. Смываем, держа кисти поднятыми вверх, чтобы вода стекала к локтям.

Санитарки помогают нам облачиться в стерильные одноразовые халаты, завязывая тесемки на спине. Натягивают латексные перчатки так, чтобы они плотно закрывали манжеты.

Пациент уже под анестезией. Я встаю напротив врача.

Яркий, безжалостный свет бестеневых ламп бьет по глазам.

— Скальпель, — негромко командует Тимур Сергеевич.

И я вкладываю тяжелую металлическую рукоятку точно в его раскрытую ладонь.

Следующие четыре часа сливаются в один бесконечный кровавый танец. Воздух в операционной тяжелеет, пахнет железом и паленым мясом от коагулятора, которым прижигают сосуды.

Мы боремся за жизнь этого парня, вытаскивая его буквально с того света.

И всё это время я слежу за руками нового хирурга.

Они не дрожат. Ни единого лишнего движения. Точные, быстрые, жесткие и в то же время ювелирные.

Он не паникует, даже когда из разорванной артерии начинает хлестать кровь, заливая операционное поле.

— Отсос. Зажим. Еще один, — его глубокий голос звучит прямо через маску, ровно и успокаивающе.

Я подаю инструменты за секунду до того, как он их попросит.

Мы работаем в абсолютной тишине, нарушаемой лишь писком мониторов. В этом мужчине чувствуется колоссальная, первобытная сила. И эта сила спасает, а не разрушает.

Контраст с тем, что произошло сегодня утром на моей кухне, с размаху бьет по моим оголенным нервам.

Мой муж использовал свои руки, чтобы унизить и сломать меня.

Этот человек использует свои, чтобы сшить разорванного на куски мальчишку.

Наконец, мониторы начинают пикать ровно, отмеряя стабильный ритм сердца. Тимур откидывается от стола. На его висках над краем шапочки блестит пот.