Книга Рыжее проклятие Инквизиторов, страница 67 – Тина Солнечная

Медленно, мучительно, я расшнуровывала верх платья. Каждый сантиметр ткани, сдвинутый вниз, казался ударом по самолюбию. Но я знала — если не сыграю до конца… Могло быть хуже.

И потому — я продолжала. Не ради него. А ради себя. Потому что пока я держала ритм, я ещё контролировала хоть что-то.

Он продолжал ходить вокруг, как бы невзначай бросая взгляды — тяжёлые, прожигающие, от которых хотелось сжаться, но я держалась.

— Не все ведьмы такие, как ты, — произнёс он наконец, остановившись чуть в стороне. Голос звучал спокойно, почти бесстрастно, но в нём пряталась едкая нота, слишком личная. — Большинство — с грязными волосами, мутным взглядом и ядовитым языком. Их трудно воспринимать как женщин… они словно из породы зверей.

Он подошёл ближе, я чувствовала его присутствие кожей. Не касался — пока нет, но тень от его фигуры легла на меня.

— Но ты… — он произнёс это медленно, с какой-то странной, хищной задумчивостью. — Ты совсем другая. Рыжая, прожигающие зелёные глаза… кожа, как шёлк. Неудивительно, что даже мой сын смотрит на тебя не как на ведьму, а как на женщину.

Он замолчал, и воздух между нами натянулся, как струна. А потом, с нажимом, как будто пробуя мою реакцию:

— Когда смотришь на тебя, действительно начинаешь думать о грехе.

Он усмехнулся — без радости, но с какой-то внутренней ухмылкой.

— Ты — искушение, рыжая. И не просто для слабых. Даже сильных можешь сломать.

Я всё ещё стояла, не двигаясь, не поднимая глаз, с пульсом, грохочущим в ушах. Но внутри всё кипело — от страха, от унижения, от гнева, который нельзя было выплеснуть.

Он молчал с минуту, разглядывая меня с такой неприкрытой оценкой, что кожа начинала гореть, будто от жара, которого не было. Воздух в комнате стал густым, словно насыщенным чужой волей, тяжёлым, липким.

— Сними уже это чёртово платье, — бросил он резко, с раздражением, которое не прикрывал. — Я устал от этой театральной медлительности. Или ты думаешь, я не вижу, как ты тянешь время?

Я сжала пальцы в ткани, не поднимая глаз. Сердце застучало сильнее. Не потому что он кричал — он не кричал вовсе. Но в этом голосе было давление, грубое, неумолимое. Как вес тяжёлой двери, закрывающейся за тобой навсегда.

Я не ответила. Только стояла, неподвижная, выпрямившись, как могла. Он думал, что мне страшно. Он думал, что я — покорная.

Он подошёл ближе. Буквально впритык. И его голос стал ниже:

— Или хочешь, чтобы я сам его снял?

Слова его прозвучали, как финальный удар — холодный, весомый, и в то же время неизбежный. Я стояла, не двигаясь, сердце гулко билось где-то в горле, и в груди медленно поднималось ощущение — не только страха, но и тошноты.

Медленно, будто в густом воздухе, я потянулась к шнуровке, с трудом справляясь с дрожью в пальцах. Платье поддалось — неохотно, туго. Каждое движение казалось громким, словно его взгляд звучал в ушах вместо звуков.

Ткань сползала с плеч, медленно, неотвратимо. Ощущение холода обдало кожу, как будто дом вдруг вымер. Я не смотрела на него. Не хотела видеть выражение его лица.

Когда последний узел развязался, платье соскользнуло с тела, упало к ногам, беззвучно, мягко, как поверженное знамя.

Я осталась стоять прямо, не прикрываясь. Не потому что мне было не страшно.

А потому что не хотела дать ему ещё и удовольствие увидеть мой страх.