Книга Призраки благородного прошлого, страница 87 – Люсия Веденская

— Когда сможем об этом думать.

Томас тихо усмехнулся.

— Разумно.

Стэнхоуп посмотрел на нее внимательнее, чем прежде, но не возразил.

— Вы предлагаете… отложить конец света до утра? — произнес он с едва заметной иронией.

— Я предлагаю, — ответила она спокойно, — не принимать решения в том состоянии, в котором мы даже стоять толком не можем.

Он выдержал ее взгляд.

Затем кивнул.

— Справедливо.

Дженни поднялась с места, чуть медленнее, чем обычно, и на мгновение оперлась рукой о стол, словно проверяя, выдержит ли ее тело этот переход от напряжения к движению.

— Я… не уверена, что смогу уснуть, — призналась она.

Констанс посмотрела на нее с пониманием.

— Я тоже.

Томас отвел взгляд.

— Это не обязательно.

Они посмотрели на него.

— Сон, — уточнил он. — Не обязателен.

В его голосе не было ни утешения, ни предупреждения — только факт.

Стэнхоуп коротко хмыкнул.

— Прекрасно, — сказал он. — Тогда хотя бы притворимся, что это возможно.

Констанс чуть кивнула.

И в этом движении было не решение, а согласие с неизбежным.

— Завтра, — сказала она тихо.

Это слово прозвучало не как обещание, а как точка, за которую можно зацепиться.

Они не обсуждали, что именно произойдет завтра.

Не обсуждали, к каким выводам придут.

Но каждый из них понимал: после этой ночи все уже не сможет остаться прежним.

Они начали расходиться почти одновременно.

Без прощаний.

Без лишних слов.

Просто — в разные стороны, каждый в свою часть дома, которая вдруг снова стала знакомой и в то же время совершенно новой.

Констанс задержалась на мгновение у двери.

Оглянулась.

Комната была прежней.

Спокойной.

Замкнутой в себе.

Как будто ничего не произошло.

Но она знала — это не так.

Она вышла.

И дверь за ее спиной тихо закрылась.

В доме воцарилась тишина.

После всего пережитого дом будто бы впервые за долгое время позволил себе выдохнуть — и этот выдох оказался не шумом, не скрипом и даже не тревожным шорохом, а почти полной, странно мягкой тишиной, в которой каждый звук терял остроту и становился частью общего покоя.

Но если Фэйрхолл, казалось, наконец обрел равновесие, его обитатели — напротив — только начинали чувствовать, насколько хрупким это равновесие было внутри них самих.

Они разошлись почти без слов.

Это произошло не по договоренности и не из-за обиды — скорее, по молчаливому взаимному согласию, которое никто не озвучил, но которое все почувствовали одновременно: сейчас каждый должен остаться наедине с собой. Не потому, что другим не доверяли, а потому, что некоторые мысли невозможно произнести, пока они еще не обрели форму.

Констанс поднялась к себе первой.

Ее шаги звучали тише обычного, словно она боялась нарушить тот новый порядок, который только начал складываться в доме. Коридоры, еще недавно путаные и чужие, теперь казались почти знакомыми, но не в привычном, бытовом смысле, а в каком-то глубоком, внутреннем — как будто она не просто жила здесь, а принадлежала этим стенам так же, как они принадлежали ей.

Она вошла в спальню и остановилась у окна, не снимая перчаток и даже не расправляя складки на платье, которое уже потеряло утреннюю свежесть.

За стеклом тянулся сад — тот самый, который она знала с детства и который так долго оставался для нее лишь воспоминанием. Теперь он был настоящим, но странно неподвижным, будто время в нем текло иначе, чем в остальном мире.