Книга Любовь, страница 25 – Дино Буццати

— Из чего его нужно сделать?

— Не знаю. Признаюсь, я не разбираюсь в таких вещах. Но без этого плюмажа, как вы его называете, мне пришлось бы сменить весь костюм.

— Нет, нет, мне нравится этот костюм.

— Тогда плюмаж остается.

— Но как я смогу танцевать с этой штуковиной на голове? Может, покажете?

Синьора Нови, в своей приятной, сдержанной манере, вмешалась в разговор. Она предложила сделать плюмаж чуть меньше; сказала, что материал будет очень легок и Клара даже не заметит, что он на ней надет.

Тем временем вокруг собралась группа юношей и девушек – чтобы посмотреть на рисунки. Лаиды, однако, среди них не было.

Обсуждение продолжалось еще несколько секунд, затем две женщины ушли.

Он оказался один посреди сцены, снова – в гуще народа; репетиция вот-вот могла начаться. Дориго было неуютно. Он стоял, затравленно озираясь по сторонам.

Он понял, что не более чем в шаге от него, повернувшись к нему плечом, стоит Лаида. Уперев руки в бока, она перебрасывалась шутками с парой парней. Тот, с кем она заговорила первым, не был одним из них.

Сцена длилась всего одно мгновение – сущий пустяк, – но навсегда врезалась ему в память, ибо другая балерина, блондинка, подошла в это время к Лаиде и сказала:

— Слушай, Мацца, можно тебя на минутку?

Лаида обернулась, двинулась за ней, перед этим сделав двум своим собеседникам прощальный знак левой ладонью – и в результате нос к носу столкнулась с Дориго.

При этом ей пришлось на какую-то долю секунды взглянуть ему прямо в лицо. Он был готов поздороваться. Но из того, что она до этого не адресовала ему ни единого приветственного знака, даже самого неприметного, Антонио заключил, что здесь, в «Ла Скала», девчонка предпочитала делать вид, что они друг с другом не знакомы. Может, из какого-то особого чистоплюйства – чтобы, так сказать, не окунать черта в святую воду. Но сейчас они стояли так близко, буквально лицом к лицу, и при этом на отшибе от остальных – никто в эту минуту на них не смотрел, – что не обменяться хотя бы формальными приветствиями было странно.

Антонио, однако же, удержался, ожидая, что именно она проявит инициативу. Но балеринка, бегло глянув ему в лицо, отвернулась и пошла за приятельницей. В этом ее жесте уклонения не было ни суетливости, ни характерной судорожности, какую обычно проявляет человек, желающий избежать контакта. Странность заключалась именно в этом – в том, что в поведении девушки Дориго не заметил даже и намека на нарочитость или притворство. Это было просто полное равнодушие – более того, это было абсолютное отсутствие какой бы то ни было реакции. Равнодушие – это ведь тоже какой-никакой отклик. А она его… ну, будто бы даже не заметила, хоть и глаза ее смотрели прямо в его глаза. Дориго с тем же успехом мог быть стеной, графиком или существом, столь часто попадающимся на глаза, что оно как бы перестает иметь для реальности вес. И вот это было на нее совершенно не похоже – и для Дориго осталось туманным. Что-то должно было быть: блеск испуга в глазах, вздох досады или удивления, приоткрытые в предчувствии чего-то губы. Но – ничего подобного. Это было невозможно объяснить. Ему стало очень не по себе.

И все же, по его мнению, было также понятно, что она хотела бы разделить две свои жизни – жизнь проститутки и бытность балерины в «Ла Скала». И было также понятно, продолжал он, что после того, как веселье закончилось, она захотела не пускать клиента как в свою личную, так и в профессиональную жизнь. Именно здесь, под сводами «Ла Скала», он был для нее никем.