Книга Любовь, страница 23 – Дино Буццати

Наконец, на сцене появились восемь Светлячков – все молодые и щуплые, но и у этих был вид неряшливых, суконных фабричных работниц, позабывших в дыму цеха обо всех своих обольстительных премудростях. Естественно, на репетиции не было людей, способных оценить красоту танцоров; а что касается Дориго, то ему казалось, что он новичок в этом мире, хоть никто из балерин даже не подозревал об этом.

Лаиды не было и среди Светлячков.

Десяток Летучих Мышей закружил по сцене. Это были мужчины, и Василевский проделал с ними большую работу, корректируя, модифицируя, исправляя ошибки, иногда изобретая новые движения. На все эти репетиции и перепевки одних только Вестников Ночи ушло более получаса.

Затем, когда Антонио наблюдал за Василевским, справа на сцену ворвалась группа Гоблинов. Поначалу он даже не заметил их.

Это были восемь балерин. Они стремительно прошлись вперед на пуантах, а потом стали крутиться, при каждом обороте выбрасывая ногу вбок, сближая то руки, то ноги, тем облегчая вращение.

И вот тут-то Антонио и увидел ее: волосы собраны в шиньон над самым затылком, губы не подкрашены (как и у всех остальных, впрочем), на лице – отрешенная мина, что присуща страдающим бессонницей. По лицу он вряд ли и узнал бы ее; хотя тут и очертания ее тела не помогли бы – фигурой Лаида ничем не отличалась от своих подруг, таких же высоких и стройных. Дориго узнал ее по неповторимой осанке – непринужденной, исполненной достоинства, граничащего с надменностью. Среди восьми танцовщиц только она выполняла вращения как бы вполсилы, без особого энтузиазма, не доводя руки до нужной позиции и едва поднимая ноги. Все движения были правильными, но едва намеченными, словно сообщающими: «Все это такая ерунда, незачем стараться изо всех сил, я все это уже давно умею». Он не отрывал от нее взгляда, но делал вид, что смотрит в другую сторону. Это была она, но в то же время словно бы и не она. Чудаковатый наряд изменил ее внешность радикально – что-то преобразилось даже в лице. Она даже показалась ему ниже, ибо обувь на ней не имела высокого каблука. Ее тело облегал черный балахон с длинными рукавами, под ним – черные плотные чулки, заканчивающиеся почти у бедер; непонятно, как они вообще держались. Меж краем трико и верхом чулок виднелась полоска светлой голой кожи. Не только она была так одета – видать, Гоблинам достались-таки какие-никакие сценические наряды. Но только у нее эта мелкая обнаженность обретала особенное значение – становясь намеком на что-то поистине запретное.

Итак, вместо трико на ней – балахончик, обтягивающий спину, маленькую грудь и ягодицы. На ногах – черные чулки, закрывающие почти все, но сбоку видна узкая полоска тела. Понимай это как хочешь – провокация или кокетство; приглашение в некий заговор или намеренное предложение себя.

Она вот-вот закончит свои фуэте и проскользнет совсем рядом, в паре метров – и, повернув голову, увидит его. Вот ее взгляд скользнул по его лицу, но ни один мускул не дрогнул, выражение лица не переменилось. Она смотрела на него, точно видела впервые, словно он для нее не существовал.

Нет, его волновали не декорации, не костюмы и не его работа. Черт с ними. Он все время думал о ней и надеялся, что она выделится и будет лучше других. Но она не стала ни лучше, ни хуже; вероятно, она могла бы стать, если бы захотела, но делала вид, будто не хочет этого. Она отрабатывала абсолютно необходимый минимум без тени вовлеченности в искусство – не нарушала общую гармонию, только и всего.