Книга Любовь, страница 65 – Дино Буццати

В тот момент, когда Дориго, доставив Лаиду в Милан, выгрузил перед домом ее многочисленный багаж, она скрылась за воротами. Он полагал, что освободился от терзавших его страстей и теперь сможет вернуться к прежней жизни: работе, родственникам, матери, друзьям, городу с его суетой и развлечениями. Он надеялся вновь ощутить вкус забытого спокойствия – пусть даже и, возможно, банального, но все ж дарящего уверенность в завтрашнем дне; вкус обычного буржуазного ритма, ведшего его по накатанной и приносившего все большее удовлетворение от успехов в карьере… Но именно тогда он осознал, что остался совершенно один.

Дориго был одинок, и никто не мог ни помочь ему, ни понять его и даже вряд ли решился бы посочувствовать. Ни работа, ни семья, ни друзья, ни шумные вечеринки больше не приносили утешения. Все вокруг вдруг стало пустым и бессмысленным. Он не освободился ни от чего, в этом была вся суть. Мысли о ней, мучения, тревога, чувство глубокого несчастья преследовали его с той же силой, что и прежде – даже настойчивее. Пакт с Лаидой, даже если он пытался это отрицать, теперь давал ему определенные права на нее. Он больше не был просто приятелем или клиентом, предпочитавшим ее, он стал чем-то большим, вроде официального любовника или бенефициара. В конце концов, если бы его попросили быть искренним, он признался бы, что предложил ей постоянное содержание, чтобы хоть отчасти сделать ее своей – чтобы она хранила некую верность, на какую в прошлом он не мог рассчитывать. Да, речь шла именно о тех правах, какие имеют богатые и именитые мужчины на своих содержанок; и напрасно он убеждал себя, что их случай – совершенно особенный, что он не отнимает у нее свободы, что он требовал только возможности видеться чаще – и уверенности в том, что не потеряет ее вот так, с минуты на минуту, как это было до сегодняшнего дня вполне вероятно. О, Антонио Дориго, свободный художник, ранее не ведавший никаких предрассудков, сам заделался содержателем – принял на себя эту жалкую роль, всегда казавшуюся ему олицетворением убожества и импотенции!

Дело обстояло хуже, чем раньше, ибо теперь эти зыбкие права на нее делали еще непереносимее свободу Лаиды, заставлявшую его корчиться в муках ревности. Ведь, по сути, вплоть до сегодняшнего дня каждая встреча с этой девушкой была чудным даром судьбы, неким одолжением. До сих пор он оставался исключенным из мира, где жила Лаида. Существовала некая стена, скрывавшая от него ее быт со всеми его маленькими секретами, и он не смел посягать на эти секреты – ни на ее семью, ни на историю ее первых влюбленностей, ни на ее женихов, ни на клиентов, ни на вечера в «Дуэте», ни на работу в «Ла Скала». И единственное, на что он имел право, – короткие рандеву время от времени. За этой запретной чертой Антонио жил выжиданием и тревогой; каждый раз, когда Лаида все же появлялась, он испытывал неизъяснимое облегчение. Потом Лаида возвращалась в свой мир, и он не знал о ней более ничего, и все повторялось сначала.

Но теперь в этой стене отворилась маленькая калитка. Он вошел в нее, сделал несколько шагов вперед – и обнаружил темноту. Впору было подумать, что он видел куда больше, когда стоял снаружи; но он все-таки вошел – на какую-то ничтожную глубину проник в ее жизнь и этим осчастливился, как если бы совершил громадный шаг вперед, завоевал новую землю. Но в сравнении с былыми занятыми высотами ситуация ухудшилась. Он, больше не будучи для нее человеком посторонним – имея право хоть что-то знать, – не ведал ничего и не мог спросить ее, не мог разузнать о ней побольше из страха все испортить. Ведь если у Лаиды, не дай бог, возникло бы подозрение, что за эти жалкие пятьдесят тысяч в неделю он присваивает себе право командовать ее жизнью… Да полно, не он ли сам сказал, что оставляет за ней право на полную свободу? И в результате всего этого еще более, чем раньше, мельтешат и переплетаются меж собой те немногие подробности, что Лаида успела сообщить ему о себе, в том числе и вещи ужасные, вызывающие неприятное нутряное жжение. Он сам себе не мог объяснить природу этого дискомфорта – тут сошлись воедино сразу и жалость, и ревность, и гнев, и похоть, и от всего этого его любовь разгоралась еще сильнее. Мелькали какие-то отдельные эпизоды, скабрезные и невинные, истинные и неправдоподобные, быть может, даже и просто придуманные Лаидой, с ее тонким инстинктивным коварством, с целью довести его до белого каления, предстать в его глазах более интересной, более уверенной в себе, стоящей по ту сторону добра и зла. Тут была смесь из утраты морали, алчной жажды жизни, желания отомстить судьбе-унизительнице, чисто народного гонора и детской чистоты.