Книга Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников, страница 102 – Юлий Люцифер

Я достала нить Раданы. Последнюю. Белую, простую.

— Тихомир, мне нужна твоя помощь.

Мальчик замер.

— Моя?

— Да. Ты будешь говорить Миладе, когда дышать. Не приказывать. Только рядом.

Он сглотнул.

— Я могу.

— Знаю.

Я провела нить по полу, выкладывая неполный знак. Черный огонь шевельнулся ближе. Линия соли уже темнела. Долго она не выдержит.

— Радомир.

— Я здесь.

— Если я упаду, не бейте огнем.

— Ясения.

— Пообещайте.

Молчание длилось меньше секунды, но я успела его услышать.

— Обещаю.

— И не отдавайте меня совету.

— Не отдам.

Я не стала смотреть на него.

Если бы посмотрела, рука могла дрогнуть.

Я вскрыла уже затянувшийся порез на ладони.

Савва потом будет злиться. Если будет на кого.

Кровь упала на белую нить.

Черный огонь вздрогнул.

— Живая кровь не пища, — сказала я. — Живая кровь — граница. Чужая боль не сосуд. Детское пламя не долг.

Формула была не из книги.

Книги не успели бы за этой комнатой.

Это были правила моего рода, сложенные в слова здесь и сейчас. Не красивые. Нужные.

Нить вспыхнула серым, потом красным, потом снова стала белой. Черный огонь уперся в нее и пополз вдоль края, ища слабое место.

Я чувствовала каждое движение как боль под кожей.

— Милада, вдох, — сказал Тихомир.

Голос у него дрожал, но он держался.

— Вот так. Смотри на меня. Не на огонь. На меня.

Милада вдохнула.

Черная вязь на ее запястье дернулась.

— Еще, — сказал он. — Маленький. Не больно. Я рядом.

— Больно, — прошептала она.

— Знаю. Но ты не одна.

Эту фразу он когда-то говорил ей уже. Я слышала. Теперь она прозвучала иначе. Не как мальчик, который пытается закрыть собой весь мир. Как брат, который стоит рядом и дает ей дышать самой.

Черный огонь ударил в мой знак.

Я вскрикнула.

Не смогла удержать.

Радомир сделал шаг, но остановился. Я слышала, как он остановил себя. Это тоже было силой.

Не сжечь.

Не броситься.

Довериться.

— Он ищет выход, — сказала я, сжимая зубы. — Ему нужна живая связь.

— Берите мою, — сказал Радомир.

— Нельзя. Ваша кровь его усилит.

— Тогда что?

Я посмотрела на Миладу.

Девочка внезапно вытянула руку ко мне.

Ту самую, где раньше был браслет.

Тихомир резко дернулся:

— Мила!

Но она не убрала руку.

Маленькие пальцы дрожали. На коже чернела вязь. В глазах был страх, но не отказ.

Она сама тянулась.

Не потому, что ее заставили.

— Можно? — спросила я.

Милада кивнула.

Я протянула свою раненую ладонь и коснулась ее пальцев.

Черный огонь сразу ударил в связь.

Я ожидала боли.

Но сначала пришло другое.

Тепло.

Слабое, детское, живое. Пламя Милады не было мертвым и не было сломанным. Его просто долго держали в узле, пугали, давили, заставляли отвечать болью на каждый страх.

Я удержала ее пальцы.

— Я не заберу твое пламя, — сказала я ей. — И не заставлю его молчать. Я только покажу, где чужое.

Милада заплакала сильнее, но не отняла руку.

— Тихомир, — сказала я.

— Да?

— Скажи ей, что это ее огонь.

Он понял не сразу.

Потом лицо изменилось.

— Мила, это твой огонь. Не браслета. Не их. Твой.

Черная вязь под кожей вспыхнула.

Милада вскрикнула.

Радомир сделал движение, но Тихомир вдруг сам сказал:

— Отец, не надо!

И Радомир остановился снова.

Я замкнула знак.

Не кругом.

Обратной линией, ведущей не в меня и не в Миладу, а в холодный участок камня у окна, где детские печати не доходили до стены. Черный огонь метнулся туда, как вода по канавке, только это была не вода и не живое пламя. Это была чужая воля, которую лишили пищи.