Книга Избушка на костях, страница 17 – Ксения Власова

— Васька, ну сколько можно возиться? Голодом удумала нас уморить!

Я прикусила язык, с которого рвался язвительный ответ. Усталость давала о себе знать, и убегать вновь в темноту ночи, подгоняемая мачехиной хворостинкой, я не желала. Молча поставила пирог в печь, едва не споткнувшись о кота, вертящегося под ногами. Тот раздосадованно мяукнул и уселся возле окна умываться. На меня он косился с явным раздражением. Видимо, перенял настроение мачехи, в которой признавал полноправную хозяйку. Лишь от ее слова зависело, получит ли он сметану, сливки или нагоняй.

— Гостей намывает, – заметила мачеха и тут же перевела взгляд с полосатого и безымянного кота на меня. – Чай не барыня, отдыхать недосуг! Давай-ка помоги мне одежду починить.

На столе стояли единственная свеча и пара огарков, почти не дававших света. Я с тоской подумала о том, что сейчас придется орудовать иглой в потемках.

— Завтра починю, – попыталась я договориться с мачехой. – С рассветом поднимусь и до утренних работ все сделаю.

— Вот еще! Злате этот сарафан уже утром нужен.

Не оставалось ничего другого, как взять иголку, нитку и сарафан из рук мачехи, которая штопала его до этого сама. Стежки у нее выходили крупные, заметные. Я поколебалась, хотела даже распороть и переделать, но спохватилась, что так провожусь до утренних петухов, и просто продолжила ряд.

— Тонкая работа, – проговорила мачеха, заглядывая мне через плечо. – Рукодельница, вся в мать.

— Матушка не любила возиться с нитками и иглой.

Затылок обожгло болью. Рука у мачехи была тяжелой, так что голова дернулась, и иголка проколола подушечку пальцев. На стол упала алая капля и угодила в огарок. Огонь зашипел, дернулся, но вновь закружил вокруг почерневшего фитилька.

— Вот глупая, ведьму свою вспоминать удумала! – возмутилась мачеха. – Я твоя матушка! Я тебя ращу, кормлю и пою.

Из угла, который облюбовали Злата и Купава, донеслись приглушенные смешки. Сестры обожали те представления с моим участием, что временами устраивала мачеха. Она, словно почувствовав их жажду до зрелищ, раздухарилась и добавила:

— Только благодаря мне тебя еще терпят в деревне! Так-то, дочка.

Я поморщилась. Мачеха редко называла меня дочерью, только если хотела уколоть. Каждый раз это вызывало в душе бурю внутреннего, невидимого глазу возмущения. Оно рвало мне грудь, как зверь когтями добычу. В этот раз злость смешалась с болью. Я прикусила щеку изнутри, чтобы не закричать, вцепилась в порванный сарафан, чтобы не выскочить из-за стола. Вместо этого сделала глубокий вдох носом и так же медленно выдохнула сквозь зубы. Пламя свечи чуть дрогнуло. Наверное, от моего дыхания.

На какое-то недолгое время в избе установилась тишина. Сестрицы устали препираться и теперь расчесывали косы друг друга, мачеха пила чай, а я чинила платье. В распахнутое окно заглядывал полумесяц. Кот с лавки перебрался на печь и свернулся там клубком.

— Говорят, Ивану-то отец невесту выбрал, – проговорила вдруг Злата. – По осени свадебку справят.

Игла в моих пальцах снова дрогнула, но в этот раз кровь не пролилась. Так, иголка чуть процарапала кожу.

— Самое время, – поддакнула мачеха, дуя на горячий чай. – Пора ему возмужать, стать опорой отцу. А то как холостому бобылю дела передавать?

— Семья у него богатая, – между делом сказала Злата, поглядывая на меня с кривой усмешкой. – Многие бы хотели породниться с ней.