Книга Фиаско Красной Шапочки, страница 29 – Елена Логунова

Щелкнул выключатель, загорелся свет, и я узрела родную старушку в пижаме, в бигуди и в боевой стойке: со здоровенной, почти с хоккейную клюшку железной ложечкой для обуви в высоком замахе. Картина маслом «Ночная тренировка гольфистки»!

— Как интересно! — опасливо восхитилась я, обходя возрастную спортсменку по максимально широкой дуге. — Помнится, мой станичный дедушка мог стукнуть внучку ложкой по лбу за плохое поведение за столом, но ложка у него была самая обыкновенная, не из танкового железа и не метровой длины. Кто бы мог предположить, что моя благовоспитанная интеллигентная тетушка тоже использует такой педагогический прием…

— Ах, оставь, не язви, удар предназначался не тебе! — Тетушка неудачно поставила ложечку-убивалочку в уголок, и та немедленно грохнулась на пол, задев кошачий хвост, после чего все-таки раздался вопль, будто кого-то убили. — Воленька, маленький, прости, прости, я не нарочно!

— Вы не нарочно — что? — уточнила Ирка, не спеша переступая порог. Она услышала же, что удар предназначался не мне, так уж не ей ли? — Случайно взяли в руки этот разящий меч? Непредумышленно поупражнялись с ним в боевом фехтовании?

— И ты, Ирочка, тоже не язви! — Тетушка подняла злосчастную ложечку, мечту бретера и дуэлянта, прицепила на рожок вешалки и заспешила прочь, причитая: — Воля, дружочек, позволь, я заглажу свою вину еще одним вкусным кусочком…

То есть в чем-то она перед котиком уже сегодня провинилась, поняла я. Надеюсь, не использовала как спарринг-партнера в поединке на неправильных ложках.

— Ма! — обиженным басом отозвался Волька уже из кухни — лучшего места для заглаживания вины перед обиженными котами.

— «Маленьким кусочком не отделаешься!» — машинально перевела я для Ирки. — Да войди ты уже, не мнись за порогом, видишь — нас вроде передумали убивать.

В кухне брякнуло, хрюкнуло, мявкнуло.

— Идите сюда, язвы, — вполголоса устало позвала тетушка. — Чай, кофе, коньяк, кисель?

Этим вопросом она регулярно ставит в тупик малознакомых гостей. Жаль, что никто из них, ошеломленных столь широким спектром гостеприимства, почему-то никогда не просит кисель, его тетушка терпеть не может и никогда не варит. То-то был бы афронт.

— Чай, — ответила я, не собираясь издеваться над родной старушкой.

— Коньяк, — отозвалась Ирка. — Впрочем, у меня свой… — И побежала в прихожую за оставленной там сумкой-самобранкой. Вот в той, я подозреваю, и кисель отыскать можно, и кумыс, и безлактозное птичье молоко. Вернулась она с маленькой стеклянной фляжкой: — Кто-то еще будет?

— Ма! — вынув убеленную сметаной морду из миски, жирным голосом сказал наглый кот.

— А тебе восемнадцать есть? — Ирка показала ему язык.

— Мы! — Кот тоже показал ей язык, сел вполоборота и принялся умываться — не зря же язык высунул.

— Я что-то не так поняла — или меня только что назвали мымрой? — напряглась подруга.

— Дети, дети, не надо ссориться! — Тетушка, еще недавно такая воинственная, включила режим миротворца. — Так, чай… — и заметалась по кухне, готовя горячий напиток.

Мы с Иркой сели за стол, она со своей чекушкой, я — с вопросительно поднятыми бровями. Еще никто не объяснил, почему меня чуть не гильотинировали на входе в обычно мирный дом.

Гильотина закономерно проассоциировалась у меня с французской революцией, та — с организовавшими ее народными массами, а те — с юным представителем таковых: Гаврошем. Я вспомнила, что нам сказала Соня, прозванная в честь бездомного парижского мальчика, и сообщила тете: