Книга Медвежий брод, страница 34 – Юй Сы

Ей вдруг стало неловко за себя в этой цветастой длинной ночнушке с голыми руками, а еще более неловко за то, что ее словно поймали на месте преступления, хотя она ничего и не сделала.

— Не спится? – тихо сказал он.

Его глаза скользнули по телу Нины до самых голых ног, а затем вернулись к лицу.

— В туалет решила сходить, – Нина выпрямила спину, и ее взгляд похолодел. Она не хотела в туалет, но ей нужна была причина, чтобы спуститься вниз подальше от Феди.

Григорий вдруг резко поднялся: он двигался так стремительно, что она успела только моргнуть, а в следующую секунду он уже оказался в дверном проеме. Нина инстинктивно отшатнулась.

— Я уже запер на ночь, – пояснил он, проходя мимо.

Его плечо задело Нину, и ее будто обожгло. Он был таким горячим, ненормально горячим.

Он прошел мимо ко входу и отпер тяжелый засов, отворяя дверь на улицу.

— Иди, – сказал он. – Я подожду, чтобы запереть.

Нина проскользнула мимо него, стараясь не задеть, но он застыл в дверях, как истукан, и потому ее живот мазнул по нему. Она пыталась его втянуть, но это было бесполезно. Всунув ноги в босоножки, она вышла на ночную прохладу и вдохнула всеми легкими, на миг прикрывая глаза. Ночь была тихой и теплой, только редкое стрекотание каких-то насекомых разрывало молчание.

— Сказала бы, что просто подышать хочешь, – прервал ее наслаждение голос.

Она обернулась на темную фигуру в дверях. Григорий, сложив руки на груди, оперся на косяк и со странной улыбкой смотрел на нее. В лунном свете чистой ночи его фигура казалась еще больше, а темные глаза блестели, как и подвеска на груди. Он не казался пьяным, но в его блестящем взгляде сквозило что-то нетрезвое, мутное.

— Я… – Нина осеклась.

Он перестал обращаться к ней на «вы», перескочив на «ты» так легко, что она и не заметила. Может, дело в ночи, когда стачиваются границы, или же в нем самом, в его страшном взгляде, которому она не могла противиться.

Она вдруг поняла, что боится его. Боится и в то же время…

Григорий вдруг шагнул вперед и поднял руку. Она в испуге зажмурилась, но он лишь заправил прядку ее волос за ухо и хмыкнул. Нина оцепенела.

— Ночью по улице не стоит бродить, – услышала она.

Она развернулась и промчалась мимо него, так быстро, как только могла. Она зацепилась плечом за косяк и зашипела, поцарапавшись, но все равно скинула босоножки и бросилась наверх.

Только заперев комнату на щеколду и нырнув под одеяло, Нина смогла унять бешеное сердцебиение. Рядом сопел Федя, и она прижалась к нему, чувствуя привычную безопасность, простоту и скуку, от которых так устала. Она потянулась и аккуратно сняла с Феди очки, кладя их на тумбочку, а затем крепче обняла его, зарываясь лицом в изгиб плеча.

Нину разбудил крик петуха, но затем она снова провалилась в сон – тревожный и мрачный, со всполохами света. Когда она утром открыла глаза, то не помнила ничего из этого сна, лишь ее спина промокла от пота и под носом было влажно.

Она перевернулась на спину, отстраняясь от Феди, и вздохнула. Ей нравилось лето – раньше, до беременности. Теперь же лето приносило ее телу, не подготовленному к инородному вторжению, нестерпимые муки: ей всегда было жарко, душно, тяжело, и с самого утра под грудью собирался пот.

Несколько мгновений она лежала так, глядя в потолок и пытаясь сообразить, где находится. В чужом доме. Снизу слышался характерный звон столовых приборов и шаги. Затем дверь на втором этаже распахнулась, и кто-то слетел по лестнице, ступая мелко и быстро. Наверное, кто-то из детей. Ребенок спрыгнул вниз с грохотом и понесся по первому этажу.