Книга Медвежий брод, страница 36 – Юй Сы

Нина разгладила складки на ночнушке, выжидая. Но никто не пришел больше звать ее: через дверь, оставленную Федей открытой, она слышала, как звенят ложки о тарелки, как кто-то из детей балуется и получает выговор от матери, как смеется Григорий. Обычное воскресное утро обычной деревенской семьи. Нина сидела наверху, чувствуя себя лишней и ненужной, будто она подслушивала чужую жизнь. Солнце забралось в комнату, падая ей на лицо. Ребенок в животе толкнулся, желая ей доброго утра. Нина с редкой нежностью погладила себя по животу, и впервые ей в голову пришла мысль, что даже без Феди она не одна – с ней теперь всегда кто-то был, кто-то, с кем она еще не знакома, но кого уже должна любить: почему-то так принято, что незнакомец в животе всегда получал безусловную любовь.

Мгновение умиротворения разрушили шаги по лестнице, а затем в открытую дверь заглянуло мальчишеское лицо.

— Тетя, папа говорит, чтобы вы спускались скорее, а то завтрака не останется.

Он шмыгнул носом и тут же вытер его.

— Да, – рассеянно ответила Нина, – да, сейчас спущусь.

Мальчишка сбежал вниз – это был старший, Степа – а Нина наконец тяжело поднялась, переодеваясь из ночнушки в платье. Она расчесала волосы и пригладила брови, а затем взглянула на себя в блеклое отражение деревянного лакированного шкафа: какая-то груша, а не человек.

Она чинно спустилась по лестнице и зашла в столовую. Вся семья сидела вокруг длинного стола, а Григорий – на своем извечном месте во главе. В аккуратно застегнутой рубашке под самое горло, волосы завязаны в короткий хвостик. Он казался опрятным и будто другим. Катя тоже приоделась, и даже мальчики были причесаны и умыты.

— Доброе утро, – поприветствовал Григорий Нину, проходясь по ней взглядом.

— Доброе, – сдержанно сказала Нина и потянулась к волосам, зачем-то вспоминая, как он заправил ей прядь за ухо.

Сейчас, при свете дня, Григорий не внушал того первобытного страха, что она испытала ночью. Только маленькие фигурки медведя скалились за его спиной на Нину, словно показывая внутреннего зверя.

— А мы думали, что вы уже не спуститесь, – он махнул на свободный стул и посмотрел на жену.

Катя тут же подскочила и унеслась на кухню. Она вернулась с тарелкой и ложкой и наложила каши. Нина вежливо поблагодарила Катю и уставилась на серую жижу в тарелке, проглатывая слова о том, что она ненавидит кашу.

Катя покосилась на нее и вдруг шлепнула ложкой по голове младшего сына, который елозил в своей тарелке куском хлеба.

— Доедай, не балуйся, – сказала она.

Миша насупился, запихивая хлеб в рот.

— Бутерброд? – мирно спросил Григорий, протягивая ей кусок хлеба с маслом и щедрым ломтем сыра. Нина не отказалась. – У нас тут по-простому, – с ложной скромностью сказал он, махнув на стол.

Нина заметила, что перед мужчиной стоит маленькая стопка – очевидно, с самогоном.

— Опохмел, – пояснил Григорий, постучав пальцем по виску. – А то весь день насмарку. – Он ухмыльнулся, и Нина вежливо приподняла уголки губ в ответ.

Она почесала царапину на предплечье, вспоминая вчерашнюю ночь.

— Федя-то как? – спросил он.

— Нормально… вроде, – Нина не знала, потому что не спрашивала. Но чтобы не показаться плохой женой, она сказала: – У него обычно нет похмелья.

— Судя по тому, какой он резвый с утра пораньше, – лениво улыбнулся Григорий, поднимая стопку, – и правда нет. А вот меня мучает. – Он отсалютовал ей и опрокинул самогон в себя. Катя тут же подала ему новый бутерброд, в который он вгрызся зубами и фыркнул.