Книга Медвежий брод, страница 63 – Юй Сы

Нина инстинктивно сжала руки на животе.

— Все равно больше не приходи, – сказал вдруг Федя. Нина посмотрела на него и увидела, как в его глазах за стеклами очков плещется ярость. Настоящая ярость, не прикрытая обычной вежливостью. – Нам проблемы не нужны.

Григорий поднял брови, мазнул взглядом по молчаливой, бледной Нине и кивнул:

— Бывайте, соседи.

Он вышел из дома с женой на руках, растворившись в ярком свете чудесного летнего утра.

— Я хочу уехать. Сейчас же, – заговорила Нина, когда Федя крепко запер засов на двери, а она приземлилась в кресло. – Я хочу убраться из этого проклятого места! Подальше от этих сумасшедших!

Нину трясло от пережитого, и она вцепилась в подлокотники потертого кресла, шаря глазами по комнате. Федя бросился на кухню, налил стакан воды и поднес ей. Но та не смотрела на воду, только на него.

— Федя?

Он сглотнул. Первоначальный гнев таял, растворялся в синих, больших и ярких глазах Нины, исчезал, сменяясь беспокойством за состояние ребенка.

— Тебе нельзя так волноваться, – пробормотал он, вставая. Ему хотелось уйти подальше, чтобы не разозлиться снова. Но стоило ему сделать шаг, как Нина вскрикнула:

— Федя!

— Мы не можем уехать! – взорвался он. Резкий тон заставил Нину захлопать глазами в неверии. Она нахмурилась, и он тут же извинился: – Прости. Я не должен был кричать на тебя. Но, дорогая, мы правда не можем сейчас уехать. До конца вахты еще две недели. Если мы уедем сейчас, то я ничего не получу. Ничего. Это прописано в договоре. Это…

Все слова снова начали таять в глазах Нины, которые будто впитывали их и становились такими же тусклыми, как и раньше. Она моргнула, и живость исчезла с ее лица, сменившись апатией.

— Да, верно, – сказала она, отворачиваясь. – Следи за тем, чтобы он не приближался к нам.

Она прошла через комнату и исчезла в спальне, закрыв дверь. Федя остался стоять, глядя на мертвый телевизор. «Он». А может быть, стоит не подпускать ее?

* * *

Нина заперлась в комнате и не выходила из дома весь день. Федя посмотрел на закрытую дверь и решил прогуляться, когда солнце стало клониться к закату. Он сказал ей об этом через дверь, ничего не услышал в ответ и просто ушел.

Обида, смешанная с виной, все еще клубилась в его животе. Он целый день думал о том, чья это вина, что умер нерожденный ребенок: Григория, Нины или же Кати? А вдруг и вовсе его – потому что это он привез Нину сюда. Но он не мог уехать. Не мог снова начинать все сначала. Но он должен был признать, что очередная попытка куда-то вписаться почти провалилась.

Федя привык к этому. Его семья тоже всегда везде была чужой. Фамилия Чу никуда не вписывалась. В детстве они много переезжали, а его отец – тоже кореец, тоже с узкими глазами – тоже пытался вписаться. Федя уже и не мог вспомнить, сколько школ он сменил и сколько прозвищ ему дали: «китаец», «узкоглазый», «чукча»… Он дрался, отстаивал свое право быть корейцем, ссорился, получал нагоняи, а потом ему стало все равно, и он потерял всякий интерес. Его это почти не трогало. Иногда у него случались вспышки гнева, но он хорошо их контролировал. Пока он рос, люди тоже взрослели и вели себя с ним вежливее. Но ему все равно не везло: не везло в учебе, не везло в работе.

Единственным лучиком удачи стала Нина, красавица Нина, самая популярная девушка на районе. Он считал, что вот оно, жизнь наконец удалась, наконец-то он получил что-то хорошее.