Книга Медвежий брод, страница 60 – Юй Сы

Это была не площадь. Каким-то образом она обошла тот поворот с высоким деревом и оказалась в центре деревни. Она обернулась, но позади была лишь ночь. Увидев закрытый магазин «Продукты», она с облегчением вздохнула. Эту дорогу она уже знала.

Нина пошла спокойнее, прислушиваясь к звукам. Где-то вдалеке, наверное, на площади, все еще шумел праздник, но его почти заглушал стрекот кузнечиков и уханье какой-то птицы. Дома навевали на Нину почти мертвое спокойствие – ощущение цивилизации. Она пожалела, что сбежала, что ушла одна. С Федей было бы спокойнее. Надо было вернуться с ним, не надо было закатывать эту истерику. В конце концов, не только он виноват, что она залетела. У каждого следствия есть причина. И он старался, правда старался.

Он был хорошим мужем. Что же до нее…

— Вот ты где, – раздался знакомый голос, и у фонаря впереди она увидела могучую фигуру.

Григорий шагнул вперед, подходя ближе. От него пахнуло жаром и сигаретами: смесью опасности и спокойствия.

— Федя уже с ума сошел от беспокойства. Тут вокруг болота, больше не гуляй ночью. Беречь себя надо ради ребенка, – проговорил он, прикуривая новую сигарету.

На земле она заметила несколько бычков, будто он ждал ее здесь.

Нина огляделась и поняла, что дошла до его дома. В окнах позади горел свет, и пес у ворот смирно лежал рядом.

— Чегось ты на него так напустилась? – спросил он, выдыхая дым.

Нина обняла себя руками.

— Он виноват, – коротко отозвалась она.

— Он же безобидный.

— Он… – Нина скривилась, – безобидный, да, но…

— Скучный? Не такого ты хотела, когда в детстве представляла свою жизнь? – хмыкнул Григорий, делая еще шаг ближе.

— Не… такого, – Нина поежилась от его близости. Он стоял всего в шаге от нее, и черные глаза блестели в свете фонаря. Тот же первобытный ужас, что охватил ее на лесной дороге, снова закопошился в сердце.

— Каждой твари по паре, – хохотнул Григорий и повернулся к своему дому. – Но ты смотри, ребеночка береги. Дети… это святое.

— Никогда бы не подумала, что ты можешь такое сказать, – резко отозвалась Нина. А потом замолчала, подумав, что это самое длинное предложение, что она ему сказала.

Он обернулся и прищурился.

— Почему? Я люблю детей. Без детей наша деревня вымрет. Народ разъезжается, люди мельчают: меньше любят, меньше живут, меньше размножаются, – он хмыкнул. – У нас в деревне уже пять лет не рождались дети.

Нина задумалась, какое это отношение имеет к ней. Никакого. Она не местная, она не будет «поднимать рождаемость» Солнечного.

— Нехорошо, – рассеянно произнесла она.

Григорий резко сделал шаг, оказываясь вплотную к ней. Его большие руки вдруг мягко – неестественно мягко – легли на ее большой живот.

— Нехорошо, ты правду сказала, – выдохнул он ей в ухо, и Нина задрожала. Жар пробежал по ее телу, от живота до шеи, разрумянил щеки. Тело покрылось мурашками. – Медведь гневается…

— Гриша! – пронзительный оклик со стороны дома заставил Нину отскочить в сторону.

Она чуть не оступилась, в висках застучало, жар отхлынул от живота в ноги. Она так резко обернулась, что у нее защемило шею, и в глазах потемнело.

Катя стояла у калитки, глядя на них.

— Да? – Григорий невозмутимо засунул руки в карманы спортивных штанов и направился к дому. – Потеряла меня?

— Спать пора.