Книга Затмение; Год 1666 – Части 2, 3, страница 104 – Нора Ольвич

Город был переполнен толпами людей, повозками и лотками торговцев, предпраздничной суетой, мокрым снегом, что, выпав накануне налипал на обувь, превращая её в промокшие и холодные орудия пыток. Снег и сейчас иногда срывался одинокими снежинками, грустно парящими над всем происходящим.

Серое, унылое небо, нависнув над нами, совсем не обещало улучшения погоды. Город был переполнен чем-то, отчего мы, поспешно погрузившись на наше судно, пытались уехать на месяц домой. Я бы назвала это многолюдным хаосом. Так и есть, эти слова несомненно подходили к происходящему, в этой густо населённой столице, одной из наиболее развитых стран мира.

Лоточники выставляли свой товар прямо на проезжей части, а многолюдные улицы были не только транспортными артериями и центрами торговли, но и местами развлечения, встреч и неугомонных разговоров.

Хотя развлечения, были весьма сомнительны, и на мой взгляд, просто отвратительны. Одними из самых любимых зрелищ была процедура повешения преступников или порка их за ту или иную провинность у столба на площади.

Наблюдать за данными мероприятиями любили не только простые люди, но и зажиточные торговцы, а также те или иные служащие, в меньшей степени, возможно, аристократы, но тем не менее не нужно было забывать, что это была вторая половина семнадцатого века, и этим было всё сказано.

Нас не занимали эти зрелища, мы удалялись ближе к середине не замёрзшей в этом году Темзы, глубоководной и достаточно широкой реки. Галеон шёл заданным курсом.

Парящие в вальсе снежинки ложились на ресницы, а затем тая от тепла человеческого тела, могли скатиться слезинкой по щеке.

«— словно предпраздничный бал в замке госпожи Вселенной, из совершенных белоснежных красавиц. Вечерние огни города, как далёкие свечи, были зажжены неизвестными волшебниками для придания всему действию красоты и волнующего блеска».

«— какие удивительные создания, эти снежинки. Прекрасные в своей уникальности, пока одиноко порхают над землёй. Но как только попадают они в места, где собралось большое скопище им подобных, теряются их совершенные грани, творение талантливого ювелира-природы, и мы, не замечая более высокого искусства, с сожалением назвать можем это явление слякотью, а, возможно, даже грязью. Как быстротечен этот миг, прекрасного полёта в тишине».

Виконтесса, она была с нами, и всё же мысли её были далеко, будто парили над землёй.

Закутанные в меха, стоя на палубе, мы прощались с предпраздничным Лондоном.

Она задумчиво улыбалась, реагируя на тихую речь милорда Доминго д’Севилья. Ведь до этого он всегда, так внимательно её слушал, и это было лучшим комплементом для нашей миледи. И она, чувствуя к нему всё большое уважение и расположение, в душе восторгалась его умению рассуждать о великих поэтах и писателях, как о людях, с которыми будто ещё вчера он сидел в одном литературном салоне.

«— как тонко чувствует его душа прочитанное, у него несомненно изящный вкус».

Романтика окружала благородного идальго, который, как оказалось, и был тем необыкновенным сеньором, что спас её в сильный штормовой ливень в Испании.

«— будто небеса решили всё за нас, и соединили наши судьбы на этом отрезке жизненного пути. Его душевные порывы, и в высшей степени деликатность, достойны поддержки Всевышнего».