Книга Не стоит грубить феям, страница 90 – Ярослав Лосик

— Всё, что делается, дочь моя, творится во благо твоё и во славу Господа, — изрёк он тем особым тоном, каким, наверное, читают проповеди с амвона. — А теперь поведай мне свои печали без утайки, ибо только открывшись можем мы победить страсти наши.

— Да какие там страсти, — отмахнулся я. — Ровно всё. Так, мелкие неурядицы. Сдюжу как-нибудь. Мне бы только поскорее вернуться обратно. У меня там, ну, в таверне, кое-какие дела остались недоделанными.

Отец Кристофер покачал головой:

— Не прячься от света, дитя моё. Нет ничего страшнее, чем скрывать правду от своего духовника. Как может заблудшая душа твоя найти путь праведный? Откройся мне и я зажгу факел в той тьме, коей окутаны глаза твои, — произнёс он строго. — Я ведаю, отчего на тебя свалились столь тяжёлые испытания. И твой отказ герцогу — тому подтверждение. Опять одолели тебя прежние греховные помыслы, верно? Те самые, что искушали тебя по ночам. Бедная овечка боится попасть в зубы хитрого волка. Но здесь тебе нечего бояться. Благодать обители и моя длань даруют душе твоей мир и покой.

Я нервно сглотнул, пытаясь понять, что именно хочет втереть мне святоша и с какого перепугу он вдруг заговорил про Милоша. Ненароком у меня даже проскочила мысль, что Вайорика слишком сильно долбанула его по голове и от этого дядя теперь несёт что-то невразумительное. Да и как он вообще об этом узнал? Хотя, до меня уже дошло, что новости здесь распространяются даже быстрее, чем в нашу интернетную эпоху.

— Какие ещё помыслы? Я вообще не пойму, о чём…

— Не надо стыдиться, дочь моя, — властно перебил меня ушибленный. — Ты поступила верно, отвергнув союз, замаранный нечистыми желаниями. Похоть посеяла в душе твоей гнилые семена разврата, но вместе мы вырвем их с корнем, и очистим тебя для благости.

— Какие ещё зёрна? — я окончательно запутался. — Вы можете нормально объяснить, о чём вообще говорите?

Отец Кристофер тяжело вздохнул, всем своим видом изображая скорбь человека, на чьи плечи легла непосильная ноша спасения чужих заблудших душ.

— Вот до чего лукавый доводит наивных девиц, — пробасил он, чуть отступая и с укором обводя меня взглядом сверху донизу. — Что сделал с тобой приспешник геенны огненной. Во что облачил… Глаза мои наполняются слезами, когда вижу, что летишь ты, дитя, в бездну, а ноги твои белеют из-под непристойно короткой юбки. Тело твоё, данное тебе во чистоте, ты сама же и оскверняешь, да ещё и благочестивых мужей в соблазн вводишь. Чем не Ева, что Адама на грех подбила? Ты, верно, и сама не понимаешь, как дьявол через тебя в мире человечьем проявления ждёт.

— Да это просто подол оторван! — возмутился я, пытаясь одёрнуть пониже ткань юбки. — Ногу одному бедолаге перебинтовать пришлось, вот и пожертвовал куском. Что тут такого-то?

— Искуситель, дочь моя, никогда не является в истинном своём обличье, — он назидательно поднял палец, явно не собираясь сходить с темы. — Он всегда рядится в личину благодетели, заставляя бедных овечек творить, казалось бы, благие дела, дабы те и не заметили, как пали во грех. Сегодня — оторванный подол ради чужой ноги. А завтра? Куда ещё заведёт тебя эта мнимая жалостливость, ежели не остановить её вовремя?

А вот это было неожиданно. Я даже слегка прифигел от того, насколько святоша оказался прав.