Книга Кровь утопающих, страница 76 – Кейли Кэссиди

Хотела бы я выплеснуть в ответ свою боль, смущение, стыд, но горло перехватило.

— В детстве я часто любовался статуей Лигеи. Жег свечи у ног богини и просил для себя той же отваги, что воспевалась в легендах, сложенных в ее честь. Потом я увидел тебя, в тебе – ее образ, и я… я захотел… Как же я разочаровался, осознав, что тебе досталась от матери лишь красота.

Конские копыта стучали по грунтовой дороге, а я отчаянно пыталась удержаться в седле. Было никак не вздохнуть полной грудью, я лишь слабо, коротко всхлипывала. Прошла целая вечность, прежде чем Теодор взглянул на меня; я же смотрела перед собой.

— Моя очередь, – сказала я, когда все-таки справилась с немотой. – Ты напыщенный осел. Столь самоуверенный, что это сделало тебя черствым и замкнутым. Ты не способен сочувствовать. Ни мне. Ни любому человеку, у которого нет свободы, власти и серебряной ложки во рту. Твое нелепое чувство долга не делает тебя лучше меня. Из-за него ты видишь все слишком упрощенным, в черно-белых тонах, поэтому не можешь составить обо мне целостного впечатления. И знаешь, что меня бесит? При всем твоем лицемерии, упрямстве и откровенной неприязни мне отчаянно хочется, чтобы ты понял, какая я на самом деле. Моя храбрость иного рода, чем у тебя и Лигеи, но это не значит, что я ее лишена. Ты стремишься контролировать меня – и поэтому ты едва ли лучше Немея. – Тут мой голос задрожал, и я затараторила: – Я слышала твой смех лишь однажды – когда ты издевался надо мной. Я видела, как ты искренне улыбался, – но улыбался только своей портнихе. Ради всего святого! Ты боишься очернить свой светлый лик лестными мыслями обо мне! И не дайте боги в хвалебных песнопениях, в которых тебя, несомненно, будут прославлять, хоть раз будет упомянута твоя мужественность! Нет-нет, великий бог – король Теодор не может поддаться порочным желаниям. Пусть на красивых женщин наденут мешки и…

— Довольно, – с отчаянием сказал Теодор.

— Нет, я не закончила! Знаешь, тебе не помешало бы завалиться в постель. Я имею в виду, не одному – и желательно на всю ночь. Надеюсь, твоей молодой жене понравятся целомудренные поцелуи и скупые объятия, о, и еще фейерверки в ее честь, ведь на большее ей рассчитывать не придется!

Во мне кипел гнев, и я не сдерживала его. Но в моих словах была лишь полуправда. Теодор много раз проявлял ко мне нечто большее, чем просто внимание, и тогда от него веяло жаром. Даже сейчас воспоминание о прикосновении его сильной руки обожгло меня и отдалось болью глубоко внутри.

Угрюмый Теодор опять поскакал вперед. Мы оставляли позади виноградник за виноградником, не говоря ни слова. Солнце описало на небе широкую дугу и стало клониться к закату.

И вдруг Теодор направил коня к обочине.

Сжав губы, он спешился и порылся в седельной сумке. Вытащил бутылку вина. С трудом избавился от пробки. Сделал большой глоток.

— Ну что, тебе стало лучше? – спросил он.

— Нет. – Я перекинула ногу через седло и, неловко приземлившись, поморщилась и застонала. – Стало хуже. Ты был прав, идея была ужасной.

Он фыркнул в знак согласия. Сделал еще один большой глоток. Потом приблизился ко мне, и я напряглась.

— Держи. – Он посмотрел на меня с прищуром, свысока, ожидая, когда я возьму бутылку.

Я сделала такой же большой глоток, не сводя с короля глаз. Это же вино мы пили в Садовом зале. Игристое, сладкое. Я попробовала еще.